Вчера им понадобились очки для плавания. Сегодня — теннисные ракетки.

— Мам, я точно оставлял их там, — ныл Филипп, беспокойно прыгая с ноги на ногу, а его темные глаза горели от нетерпения. — Кто-то наверняка переложил их!

«В доме Моранов вообще много всего происходит по вине кого-то», — мрачно думала Эшлин, роясь в куче старых газет и пластиковом ящике со сломанными игрушками, который, как ей казалось, она недавно относила к мусорному контейнеру.

Кто-то регулярно съедал все шоколадное печенье, бил посуду и терял школьные джемпера. Кто-то явно напрашивался на хорошую взбучку.

Голос Майкла, еще более раздраженный, чем нытье Филиппа, прервал ее размышления:

— Эшлин, куда ты положила мой льняной пиджак? Я хочу надеть его сегодня, но ничего не могу найти в этом чертовом шкафу! Ради бога, я же опоздаю!

Наконец две затасканные ракетки были триумфально извлечены из чулана. Эшлин отдала их обрадованному Филиппу и крикнула мужу, который все еще был наверху:

— Я повесила его в шкаф в гостевой спальне! Твой забит настолько, что пиджак только сильно измялся бы, пока ты собираешься его надеть.

Спустя две минуты Майкл уже поторапливал детей на выход, чтобы до работы успеть отвезти их в колледж. Вокруг снова воцарился мир. Диктор девятичасовых новостей что-то громко вещал на периферии ее внимания. Она оставила грязную посуду на столе и поднялась в спальню, чтобы собрать костюмы, брюки, галстуки, которые нужно было отнести в чистку, а заодно прихватить свою сумочку и ключи. Завесив ворохом одежды спинку кухонного стула, — Эшлин, наверное, проделывала эту операцию миллион раз, — она стала рассеяно проверять каждый карман.

Среди катышков из мусора и ворсинок, неиспользованных книжечек с бумажными спичками, которые Майкл собирал будто специально, она нашла это. Простой чек, затолканный во внутренний карман чудесного темно-синего пиджака, так хорошо смотревшегося с желтым галстуком «Пэйсли». Эшлин никогда не обращала особого внимания на подобный сор. Но сегодня все было иначе. Что-то заставило ее разгладить клочок бумаги и рассмотреть его как следует. Товар на сумму пятьдесят фунтов был куплен в одном из самых роскошных магазинов нижнего белья в Дублине, оплачен их общей кредитной картой, но почему-то так и не обнаружился в ее комоде.

Немыслимо, но, оказывается, ее любящий муж беззастенчиво врал, когда ворчал по поводу недешевых ужинов с коллегами-журналистами и важными персонами, из-за которых якобы их счет по «Визе» взлетел до заоблачных высот.

Чек, попавший в руки Эшлин, заставил ее понять, что тот внушительный счет, по поводу которого было столько жалоб, никак не связан с ужинами в «Галльском петухе». Очевидно, что редактор «Сандэй Ньюз» вместо того, чтобы бутылками покупать дорогую «Риоху»[1] и деликатесные копчености из лосося, развязывая таким образом языки своим дружкам-политикам, раскошеливался на вещи иного характера. Невероятно роскошного, шелкового характера.

Пятьдесят фунтов! Эшлин не переставала изумляться. Да еще в «Парижском белье»! Ей не доводилось даже подходить к двери самого шикарного магазина на Графтон-стрит. Ей хватило одного взгляда на шикарные шелковые трусики и бюстгальтеры, выставленные в витрине, чтобы понять, как убийственно высока их цена.

Эшлин почувствовала, как сполохи гнева разрывают тьму в ее сердце. Она привыкла полагать, что тратиться на одежду — это почти грех, и за всю жизнь не купила лифчика дороже пятнадцати фунтов.

И вообще, кроме темно-красного кружевного тедди, которое девочки с работы подарили ей двенадцать лет назад на медовый месяц, и нескольких легкомысленных атласных веревочек, которые было ужасно неудобно носить под джинсами, экспонатами бельевой коллекции Эшлин были только простые хлопковые трусики и благопристойные бюстгальтеры, примерить которые не постеснялась бы и монашка.

Если бы ее сбил автобус, то никто бы и не подумал, что она — весьма темпераментная штучка. Ведь если стащить с нее строгий темно-синий кардиган и длинную широкую юбку, под ними обнаружится белье, привлекательность которого могла бы соперничать только с пленкой застывшего сала на мясном пудинге. Зато это был полный комплект: огромные белые трусы, растянутый белый лифчик и обвисшее белое тело.

Любое, даже самое сексуальное белье просто померкнет на фоне жирка на талии и попе, щедро украшенной целлюлитом. Зачем тратить деньги, подбирая эротические наряды? Как бы там ни было, но бюстгальтер, в который сможет поместиться ее грудь (а это полновесный 85D!), всегда будет выглядеть так, словно туда с трудом затолкали пару баскетбольных мячей… Естественно, такой лифчик — самый эффективный уничтожитель эрекции.

Ха, уничтожитель эрекции! Она громко рассмеялась, но хрипловатый смех быстро превратился в рыдание, когда она представила себе Майкла, заходящего в магазин дамского белья, чтобы купить подарок другой женщине. Интересно, окинул ли он продавщицу бессмысленным взглядом, когда она спросила его о размерах? Демонстрировал ли нужный размер бюстгальтера, топорща пальцы и делая вид, что держит в руках по апельсину?

Когда-то Эшлин вычитала в журнале, что мужчины, перед тем как пуститься во все тяжкие шопинга, никогда не додумываются посмотреть на ярлычки ранее купленного белья, чтобы узнать, какой же размер трусиков носят их жены. Вместо этого они бормочут что-то про тонкую талию, обычные бедра и заливаются краской, говоря девушке-консультанту: «Приблизительно ваш размер». Подобную фразу та слышит постоянно.

Или он просто попросил самое дорогое белье, которое продавалось в магазине, чтобы поразить ее воображение? Или она была вместе с ним и улыбалась, наблюдая за тем, как Майкл раскошеливается на шикарные трусики, которые потом, она знала наверняка, будет безжалостно срывать с нее? Эшлин была не в силах больше думать об этом.

Майкл не мог изменять ей. Он не стал бы, Эшлин абсолютно уверена в этом. Боже правый, да сейчас у него едва хватало времени на то, чтобы поиграть с детьми. Каждую свободную минуту Майкл отдавал работе над своим приложением, благодаря которому «газета станет лидером всех рейтингов!» — все время твердил он.

Эшлин уже не могла слышать о проблемах, то и дело возникающих в последнее время: например, о том, как он чуть было не уволил техника из фотолаборатории, который каким-то образом смог испортить при печати целую пленку, отснятую за бешеные деньги на модном дефиле в Каннах.

Весь прошлый год главными в их жизни были заботы о газете. Его бесконечные встречи, мозговые штурмы, переговоры оборачивались отмененными ужинами в ресторанах и чередой ее одиноких уикендов. Майкл только ночевал и завтракал дома, словно был постояльцем гостиницы, которому совсем не нравился его номер. Он даже пропустил пасхальное представление, где близнецы, наряженные в одинаковые полосатые робы, выступали в роли апостолов Петра и Павла. Накануне Эшлин полночи шила им костюмы.

— Боюсь, не смогу выбраться по крайней мере еще часа два, — виновато сообщил Майкл, позвонив Эшлин за несколько минут до того, как она уехала в школу. — Прости. Передашь им, что я люблю их, ладно? Скажи мальчикам, что на выходные я отведу их в «Макдональдс», хорошо?

— Милые, у папы очень много работы, — успокаивала она своих маленьких апостолов после того, как стихли аплодисменты и гордые родители бросились обнимать и целовать актеров.

Подумав о мальчиках, которые были точными копиями своего темноволосого отца, Эшлин начала приходить в себя. Майкл любит детей всем сердцем, он не станет обманывать их. Он не станет обманывать ее. Она просто знала это.

Должно быть, есть какое-то другое объяснение этому чеку. Да, конечно, иначе и быть не может! Эшлин почувствовала себя лучше, словно обрела твердую почву под ногами, размышляя о семье и ее значении для Майкла. Невозможно, чтобы муж рискнул всем ради романа с какой-то шлюхой. Все это ерунда, она не могла даже представить себе Майкла в магазине. Он ненавидел делать покупки.

Майкл постоянно уговаривал ее не жалеть денег на себя, раскошелиться на маленькие кружевные топы и те французские трусики, которые она покупала очень давно, когда Джо, соседка по комнате, регулярно вытаскивала ее в «Клерис» порыться в корзинках во время распродаж.

— Дорогая, ты перестала носить такие вещи, — обычно говорил Майкл, замечая рекламу сексуального белья в журнале. Но за все время их семейной жизни он ни разу не сходил в магазин женского белья, ни разу не купил ей такого подарка.

— Как я должен догадаться о том, что ты хочешь сексуальные трусики, если ты ничего не говоришь мне? — возмущенно спросил он в один из рождественских вечеров, когда Эшлин, развернув свой подарок, не выдержала и громко рассмеялась, обнаружив под оберточной бумагой еще одну поваренную книгу. — Ради всего святого, ты тратишь больше двух часов на покупку одной чертовой рубашки! Так как же мне выбрать правильную вещь? И, в конце концов, это все бабские штучки!

Эшлин никогда не отвечала ему в том же духе, хотя она-то всегда точно знала, что он хочет получить на Рождество, поскольку внимательно прислушивалась к нему и тщательно продумывала подарок еще в октябре. У нее всегда было достаточно времени, чтобы побродить по Генри-стрит, исследуя магазин за магазином. А Майкл всегда был слишком занят.

Вместо того чтобы заявляться с блузой неправильного размера или джемпером неподходящего цвета, он просто вручал ей деньги.

— Вперед, Эш, побалуй себя, купи что-нибудь миленькое, ладно? Возьми с собой Фиону, у нее отличный вкус.

Воспринимая как должное критику, скрытую в его словах, Эшлин послушно отправлялась в ненавистные походы по магазинам со своей стройной и по-спортивному подтянутой соседкой. Не разбирая дороги, Эшлин с опаской бродила вдоль полок, рассматривая ряды нарядной одежды, подыскивая что-нибудь, что может понравиться Майклу и действительно подойдет ее фигуре.

Эшлин знала, что именно тогда, когда она, собравшись с духом, решит отправиться в примерочную, к ней подкрадется худосочная продавщица и с оттенком пренебрежения в голосе спросит, не нужна ли ей помощь. Эшлин уверена — эти мерзкие нимфетки дожидаются, пока в магазин зайдет по крайней мере десяток других покупателей, чтобы громко спросить у менеджера, нет ли у них розовой футболки (или еще чего-нибудь) восемнадцатого[2] размера.

После, сгорая от стыда, Эшлин будет смущенно стоять перед менеджером, а та станет рассматривать ее сверху донизу, и на ухоженном лице, где нет ни «гусиных лапок», ни морщинок вокруг губ, будет написано превосходство.

Иногда Эшлин думала, что сейчас сорвется и влепит несколько пощечин обнаглевшим девицам, выкрикивая в их мордашки, что она тоже когда-то покупала одежду сексуального двенадцатого размера. Пока рождение двоих детей и десять лет круглосуточного доступа к холодильнику не испортили ее фигуру. Но разве изменит это хоть что-нибудь?

Поэтому она молчала, наблюдая за тем, как ее самая сумасшедшая и самая верная подруга Фиона, войдя в суперрежим «Стерва-покупательница», требует показать ей по-настоящему хорошие вещи, поскольку она «…не может носить этот до сих пор не распроданный мусор». Фиона могла обнаружить затяжки и отсутствующие пуговицы на чем угодно из того, что продавщицы, все больше суетясь, приносили для высокомерной клиентки.

«Господи, спасибо тебе за Фиону», — думала Эшлин в моменты, когда вид укоризненно несходящихся застежек на строгих брюках или элегантной блузе повергал ее в уныние, и они вынуждены были прерывать свой рейд по магазинам, чтобы утешиться пончиком в «Бьюлиз».

— Белфаст, — вынесла свой вердикт Фиона после одного особенно неудачного дня, когда все, что примерила Эшлин, либо висело на ней мешком, либо, наоборот, слишком сильно обтягивало фигуру. — Нам нужно съездить в Белфаст. Я обожаю тамошние магазины! Тебе тоже обязательно понравится. Мы могли бы мотнуться туда в понедельник, что скажешь?

— Отличная мысль! — Эшлин уже чувствовала себя лучше. — С завтрашнего дня сажусь на диету! — С сахарной пудрой на устах она произнесла торжественную клятву над чашей пышнопенного капучино.

Но когда наступило завтра, и Эшлин подавала Майклу его любимый пастуший пирог, то не смогла побороть искушение и не съесть ломтик вместе с диетической фасолью, которую приготовила для себя. Ах да, и маленький кусочек «Черного леса»[3], конечно же, не нанесет особого вреда.

Эшлин всегда любила «Черный лес». Она настояла на том, чтобы именно этот торт украшал их свадебный стол, несмотря на возмущенные протесты со стороны ее бабушки. Она хорошо помнила хриплый голос бабули, пророчествующий неизбежные беды, которые свалятся на головы молодой пары, если те будут игнорировать старинные традиции и увлекаться новомодными штучками.

Ирония теперешней ситуации могла бы заставить Эшлин усмехнуться. Бабушка Магуайер, несомненно, сейчас ухмыляется, наблюдая за проблемами своей внучки оттуда, откуда все умершие приглядывают за своими близкими. «Прямо из ада!» — Майкл всегда так шутил, заслышав об ужасных пророчествах бабули.