— Это моя обязанность, — говаривала она своим тихим, мелодичным и вместе монотонным голосом.

Все знакомые считали ее за святую.

К этой-то святой и отправилась за советом лэди Долли, не на шутку испугавшаяся вчерашних похождений дочери.

Выслушав подробное донесение друга, — лэди Стот только улыбнулась — и потом сказала:

— Все это очень похоже на Корреза; он самый опасный человек в мире, — все в него влюбляются, но все же он не из нашего круга, и это, по-моему, не важно.

— Да, ведь, он везде принят.

— Да, его приглашают, но все же он — певец.

— Говорят, он маркиз.

— Все певцы — маркизы, если верить им. Неужели вы серьёзно боитесь Корреза? — Э, в таком случае надо поскорей выдать ее замуж.

— Она совсем не в нынешнем вкусе, — с отчаянием проговорила лэди Долли, — в ней, правда, много врожденного изящества, но кто ж его ценит? Я убеждена, что мужчины будут ее бояться. Что мне делать, что мне делать!

— Отчего бы не выдать ее за молодого Шамбрэ?

— Захотят приданого, а у Верэ ничего, как есть ничего нет.

— А за Иура?

Лэди Долли засмеялась и покраснела.

— Бедный Джэк, он ненавидит самую мысль о женитьбе.

— Все они ее ненавидят, — спокойно заметила лэди Стот, — а тем не менее все люди с хорошим общественным положением женятся. Что вы скажете о Серже Зурове?

На этот раз лэди Долли не засмеялась; она побледнела, в ее блестящих глазах отразилась тревога.

— Зуров! — машинально повторяла она, — Зуров!

— Я бы попыталась, — спокойно продолжала лэди Стот, — право, попыталась бы. Возьмите ее с собой в Фелиситэ, для вас было бы очень важно видать ее замуж в нынешнем году, и тем самым избавиться от вашего скучного сезона. Я-то уж знаю, что это такое; а вам, такой молодой, ездить на балы с взрослой дочерью! бедняжка, — вы этого не вынесете!

— В самом деле не вынесу! — капризно воскликнула лэди Долли, и чуть не заплакала.

Лэди Стот успокоила ее как могла, и они расстались очень довольные друг другом.

До отъезда в Фелиситэ оставалось еще несколько дней, и Верэ успела приглядеться к блестящему обществу, толпившемуся в Трувиле; оно было ей противно до глубины души: если это свет, думалось ей, то очень легко не поддаваться ему; она не знала, что из этих болот, переполненных лестью, интригами, завистью, пикировкой, соревнованием, поднимаются миазмы, против которых не устоять и самым здоровым легким. Она не знала, что жить в свете по-своему труднее и тяжелее, чем во время о́но удалиться в Фиваиду. Всему этому ей предстояло научиться.

Иные времена, иные нравы, и в современном обществе есть мученики.

Фелиситэ был приморский замок русских князей Зуровых, купленный ими у разорившегося семейства французских аристократов и превращенный новыми владельцами в волшебное жилище. В нынешнем году дом был переполнен гостями. Княгиня Надежда Нелагина хозяйничала у своего холостого брата. Это была женщина небольшого роста, носившая парик, курившая с утра до ночи, очень умная, очень образованная, хитрая, подчас жестокая, но, по-своему, добрая, музыкантша, бывшая посланница, некогда отличавшаяся при первостепенных дворах. У нее было, в свое время, многое множество всяческих интриг, но она никогда не бывала скомпрометтирована. Она была значительно старше брата, к которому относилась довольно строго.

Лэди Долли с дочерью подъезжали к Фелиситэ. На Верэ было белое платье и круглая шляпа с широкими полями, убранная белыми перьями; она была очень бледна, — мать вообразила, что это от волнение, и сочла долгом обратиться к ней с материнскими наставлениями:

— Ну, теперь, душа моя, ты положительно вступаешь в свет. Старайся не смотреть так серьёзно, мужчины ненавидят серьёзных женщин; если захочешь спросить о чем-нибудь, не обращайся во мне, я всегда занята, — а к Адриенне или в лэди Стот. Ты знаешь, какое она милое создание, она тебе все объяснит. Там будет еще одна прелестная девушка, американка Фуския Лич, замечательная умница. Наблюдай за ней и старайся подражать ей. Весь Париж сходил по ней с ума прошедшей зимой. Она выйдет замуж за кого заблагорассудит… Ради Бога, не срами меня. Оставь все свои глупости, свое педантство, не делай сцен. Никогда не смотри удивленной, ни в кому не обнаруживай антипатии, будь со всеми вежлива, и не говори, пожалуйста, о математике и библии… Кажется — все — об остальном догадывайся сама; свет — как игра в вист, без практики ничему не научишься. Главное — следи за мисс Лич; по ней ты увидишь, чем должна быть в наше время девушка, желающая нравиться.

— Я вовсе не желаю нравиться, — с изумительной гримаской, ответила Верэ.

— Это — глупо: если не хочешь нравиться, зачем ты живешь на свете. Какая цель нашей жизни?

Мать зевнула. Вдали показалась высокая крыша Фелиситэ, окруженная купами дерев. Замок стоял на берегу моря, не в дальнем расстоянии от Villers-sur-Mer.

Княгиня Нелагина встретила гостей на террассе, горячо поцеловала Верэ, и сказала ей, что она похожа на картину Генсборо.

Сама княгиня показалась молодой девушке волшебницей, с своим маленьким ростом, веселым лицом и блестящими, темными глазами.

Три часа спустя, Верэ, одетая к обеду, стучалась в дверь матери; лэди Долли была уже в полном, довольно нескромном туалете, заставившем дочь покраснеть за нее, и они отправились отыскивать хозяев.

Верэ молча спускалась с широкой лестницы, освещенной золотыми канделябрами; их поддерживали черные мраморные негры.

Хозяин дома поднялся на встречу гостям, прошептав, как бы про себя: «божественно прекрасна!»- а леди Стот подумала: «что за красота!» Словом — Верэ произвела впечатление; на нее же весь этот блеск действовал мало, ей было скучно, как-то безотчетно тяжело.

В течении целого вечера — она всего более разговаривала с лордом Иура, и не обращала почти никакого внимание на хозяина дома, а между тем Зуров, никогда не питавший иных чувств, кроме отвращение ко всем незамужним женщинам, как-то невольно любовался ею.

Это был человек лет тридцати семи, высокий, но дурно сложенный, некрасивый, но безукоризненный джентльмен, когда ему угодно было себя хоть немножко взят в руки, один из богатейших людей в Европе, принадлежавший в знатной и влиятельной фамилии. Целых двадцать лет, со дня его выпуска из пажеского корпуса, и с минуты появление его в Париже, этот русский аристократ составлял цель всех стремлений. и предмет отчаяние матерей, удрученных взрослыми дщерями.

Каково же было изумление всех, собравшихся под его гостеприимной кровлей, когда он прошел мимо них, ведя под руку молоденькую дебютантку: он хотел показать ей свои оранжереи; богатая американка Фуския Лич удивленно уставила глаза, леди Долли непременно бы побледнела, если б не была так размалевана, а лэди Стот приблизила лорнет к носу, направила его на удалявшуюся пару — и улыбнулась.

IV

Образ жизни в Фелисите был приятный и разнообразный, с утра до вечера все только и помышляли что об удовольствиях. Верэ не могла с этим примириться. Господи, думалось ей, вечно смеются, и как подумаешь, над чем? а на свете столько горя, столько бедности! Все окружающее казалось ей загадкой; она вовсе и не знала, что приятельницы ее матери считая все свои обязанности по отношению в меньшей братии исполненными, если от времени до времени продавали на благотворительном базаре фарфор или цветы.

— Ты до безобразие серьёзна, Верэ, — с досадой говаривала ей мать; молодая девушка и на этот упрек отвечала молчанием. Прекрасная американка Фуския Лич пыталась с нею сблизиться, но Верэ так отнеслась к ее любезностям, что бойкая мисс, привыкшая к победам, почувствовала себя не совсем ловко. У бабушки — Верэ любила вставать в шесть часов и ложиться в десять, проводить целый день в занятиях и прогулках на открытом воздухе; здесь же день начинался в два часа пополудни и оканчивался при пении петухов. Ей тяжело было сознавать, что ее постоянно выставляют на показ. Она мало говорила, много слушала и наблюдала, и понемногу начала понимать все против чего, в неопределенных выражениях, предостерегал ее Коррез.

Она уже замечала злобу, скрывавшуюся под медовыми фразами, ненависть — под приветливой улыбкой; она невольно следила за этими маленькими заговорами, составляющими ежедневную пищу как мужчин, так и женщин, вращающихся в обществе. Легкие и тщеславные характеры уживаются в подобной атмосфере, но Верэ не была ни легкомысленной, ни тщеславной, и вся эта ложь удивляла ее.

— Вы маленькая пуританка, душа моя, — с улыбкой говаривала ей лэди Стот.

«Неужели это правда?» — думалось девушке. В истории она ненавидела пуритан, все ее симпатии принадлежали противной стороне.

— Отчего ты не ладишь с людьми? — приставала в ней мать.

— Мне кажется, я им не симпатична, — смиренно отвечала Верэ.

— Всякий нравится настолько, насколько сам того желает, а ты не любезна, — вот в чем вся беда.

После одной из подобных стычек, опечаленная девушка сошла в сад, в сопровождении Лора, большой собаки, принадлежавшей Зурову, и к которой Верэ очень привязалась; бедняжке было крайне тяжело, она села на садовую скамейку, обвила руками шею верного пса, и горько, чисто по-детски, расплакалась.

— М-lle Верэ, что с вами? — раздался неожиданно подле нее голос Сергея Зурова.

Она подняла голову, на щеках виднелись следы слёз.

— Что вас огорчило? — продолжал он мягким, совершенно несвойственным ему тоном. — Если я хоть в чем-нибудь могу помочь: приказывайте!

— Вы очень добры, — нерешительно проговорила Верэ, — со мной ничего, так — пустяки, мать на меня сердится.

— Неужели! В таком случае ваша прелестная maman верно не права. В чем же дело?

— Говорят, я никому не нравлюсь.

— Где же такие варвары, желал бы я знать?

Его холодные глаза оживились; но она не заметила его взгляда, она задумчиво глядела на видневшееся вдали море.

— Я никому не нравлюсь, — устало проговорила Верэ. — Maman думает, что я сама тому виною. Вероятно, оно так и есть. Я равнодушна к тому, что нравится другим, я люблю сад, лес, море, собак.

Она притянула в себе Лора, встала, ей не хотелось оставаться наедине с Зуровым, крайне ей антипатичным. Но он пошел рядом с нею.

— Вам нравится моя собака, хотите взять ее себе?

Личико девушки вспыхнуло от удовольствие.

— Это было бы прелестно, если мама позволит.

— Maman позволит, — с странной улыбкой заметил Зуров. — Лор счастливое животное: он приглянулся вам.

— Но я люблю всех собак.

— И никого из людей?

— Я о них не думаю.

— Мне ничего не остается, как желать быть собакой, — сказал Зуров.

Верэ засмеялась, но сейчас же нахмурила брови.

— Собаки не льстят мне, — коротко заметила она.

— Чего и я не делаю, клянусь честью. Но скажите, неужели жестокая лэди Долли вас точно заставила плакать? и вдобавок, у меня в доме; мне это крайне досадно.

— Мама была права, — холодно отвечала Верэ, — она говорит, что я не люблю людей, и это правда.

— В таком случае у вас отличнейший вкус, — смеясь, заметил Зуров. — Я не стану нападать на вашу холодность, m-lle Вера, если вам угодно будет сделать исключение в мою пользу.

Верэ молчала.

— Неужели вы хоть немножко не полюбите меня ради Лора?

Верэ молча стояла на дорожке, обсаженной розовыми кустами, и смотрела на него серьезными, ясными глазами:

— С вашей стороны было очень мило подарить мне Лора, я вам за него очень благодарна, но все же не стану говорить неправды, это было бы вам плохой наградой.

«Что она такое: искусная кокетка или просто самый странный ребенок в мире?» — думал Зуров и спросил вслух:

— Чем же я вам не нравлюсь, дитя?

Вера с минуту колебалась.

— Я думаю, что вы недобрый человек.

— Чем же я имел несчастие заслужить подобное мнение?

— Вашей манерой говорить, и потом, на прошлой неделе, вы раз толкнули Лора ногой.

Зуров громко рассмеялся.

— Буду надеяться, что время изменит ваш взгляд, а Лора я больше толкать не могу, он ваш, разве с вашего разрешения?..

— Его вам никогда не получить, — с улыбкой ответила Верэ, вдруг испугавшаяся мысли, что она была очень груба с любезным и щедрым хозяином дома…

— Не знал я, что вы желаете иметь собаку, а то давно бы подарил вам ее, — сказал в тот же вечер лорд Иура, обращаясь в Вера.