Поэтому Диана провела лето в Саратоге, посещая местные балы с тетушкой Эдит. Так что, учитывая уровень ее подготовки, нельзя было осуждать девушку за небольшие промахи.

– Уверена, тебе жаль покидать подруг, – произнесла миссис Холланд, уводя дочь из гостиной в танцевальную залу. Белоснежный атласный лиф костюма пастушки выгодно подчеркивал природную прелесть Элизабет, которая казалась еще выше рядом с матерью, облаченной, как и полагалось вдове, во все черное. Эдвард Холланд покинул этот бренный мир в конце прошлой зимы, так что его вдова должна была носить траур еще, по меньшей мере, год.

– Дорогая, кажется, сегодня ты затмила всех на этом балу.

Нежное лицо Элизабет действительно привлекало к себе взоры прозрачной алебастровой кожей, правильным овалом лица с чуть заостренным подбородком, пухлыми чувственными губами… Она попыталась изобразить на своем личике благодарную улыбку, хотя голос матери ее встревожил. В нем отчетливо слышались новые, настойчивые металлические нотки. Учитывая несгибаемый характер миссис Холланд, для ее дочери это не предвещало ничего хорошего. И этот металл в голосе матери Элизабет заметила сразу же, едва сойдя на берег. Она отсутствовала целых девять месяцев, уехав сразу после похорон отца, чтобы отвлечься от горя утраты. Всю весну и лето она прожила в Париже, слушая остроты волочившихся за ней месью и проводя время в салонах модной одежды в престижных кварталах Парижа.

– Мама, я сегодня уже много танцевала, – робко заметила она.

– Возможно. Но ты же знаешь, как я буду счастлива, если один из партнеров попросит твоей руки.

Элизабет смехом попыталась скрыть тревогу, вызванную ответом матери.

– Что ты говоришь, я еще так молода! Пройдет не один год, прежде чем мне начнут делать предложения.

– О нет! – Миссис Холланд цепким взглядом обшаривала роскошную залу со стеклянным куполом, фресками на стенах, зеркалами в позолоченных рамах, окруженную меньшими, но столь же великолепными боковыми комнатами. Вдоль стен были расставлены пальмы в горшках, которые служили своеобразной защитой особо пугливых дам от неистовых танцоров, скользивших по мраморной мозаике пола. На каждого гостя здесь приходилось по меньшей мере два-три слуги, и это казалось излишеством даже такой изысканной девушке, как Элизабет.

– Время – единственное, чего у нас нет, – подытожила миссис Холланд.

Элизабет нервно поежилась, но не успела спросить у матери, что именно та имела в виду, так как они вошли под своды залы. Здесь кружились в танце их друзья и знакомые, приветственно кивая роскошно одетым парам, плывущим под звуки музыки.

Все эти люди принадлежали к высшему обществу, к кругу Холландов. Почти четыреста человек, позабыв обо всем на свете, самозабвенно веселились и танцевали, словно сегодняшний бал был последним в их жизни. Похоже, они не задумывались о дне завтрашнем. И в самом деле. Следующий день, скорее всего, пройдет незамеченным, ведь они будут безмятежно и сладко спать под балдахинами из шелка, пробуждаясь лишь для того, чтобы принять кувшин с ледяной водой и отослать служанку. Конечно, надо бы посетить церковь, но после столь роскошного и блистательного вечера верующих на службе будет немного. Основное призвание этого праздного общества – развлекать и развлекаться, а в перерывах между интригами и балами вкладывать свои невообразимые богатства в новые, все более и более доходные предприятия.

– Последним твоей руки просил Персиваль Коддингтон, – напомнила миссис Холланд Элизабет, подведя дочь к гигантской колонне из розового мрамора. В зале таких колонн было несколько, и Элизабет казалось, что они призваны не столько поддерживать потолок, сколько производить впечатление на гостей. Создавалось ощущение, что в своем новом доме семья Хейз стремилась наполнить величием любую архитектурную мелочь. – Как тебе известно, мистер Коддингтон прошлым летом унаследовал все состояние своего отца, – продолжила мать.

Элизабет горестно вздохнула. Греющие ее мысли о юноше, который никак не мог появиться в тот вечер на костюмированном балу у Хейзов, не в состоянии были скрасить перспективу танца с Персивалем Коддингтоном. Элизабет знала Персиваля давно, еще с детских лет. Мальчик тогда был жесток и нелюдим, частенько мучил домашних животных, а вырос в молодого человека с нечистой кожей и одышкой, простывшего фанатичным коллекционером антропологических находок, хотя сам был настолько слаб желудком, что не смог бы даже взойти на борт исследовательского судна.

– Прекрати, – проворчала мать. Элизабет опустила ресницы. Вряд ли она хоть чем-то выдала свои чувства. – Ты бы не посмела так капризничать, будь здесь отец!

Упоминание о мистере Холланде наполнило глаза Элизабет слезами, и она не посмела перечить матери.

– Простите меня, – ответила девушка, пытаясь говорить спокойно. От подступающих слез у нее запершило в горле, но она сумела сдержаться, – Просто любопытно, сможет ли мистер Коддингтон меня вспомнить. Меня ведь так долго не было здесь.

Миссис Холланд фыркнула, когда мимо прошли сестры Ветмор, на три года старше Элизабет.

– Конечно же, он помнит тебя! Особенно если все остальные девушки похожи на этих. Выглядят так, словно одевались в цирке, – ледяным тоном прокомментировала миссис Холланд.

Элизабет напрягала память, тщетно пытаясь вспомнить о Персивале Коддингтоне что-нибудь приятное, и потому прослушала реплику матери. Кажется, что-то о вульгарности… И только после слов родительницы она заметила на втором этаже Пенелопу Хейз. Та красовалась в алом кружевном платье с глубоким вырезом, и Элизабет с удовольствием отметила, что ее подруга выглядит сногсшибательно. Многие считали, что самое прекрасное в Пенелопе – ее губы. Разумеется, это было не так: куда более выразительными казались ее большие голубые глаза, способные сиять как невинностью, так и презрением.

– Похоже, я зря старалась. Мне не следовало приходить сюда, чтобы удостоить этих никчемных людей своим присутствием, – продолжила миссис Холланд. Раньше она всегда игнорировала женщин этого семейства, несмотря на что, что муж охотился пару раз с Джексоном Пеламом Хейзом. В последнее время общественное мнение изменилось, семья начала «сдавать позиции», и миссис Хейз лишь недавно это осознала.

– Газеты наверняка напишут; что я примирилась с подобной безвкусицей. Ты же знаешь, какая жуткая мигрень у меня разыграется.

– Но если бы мы не появились здесь, скандал был бы куда большим, – Элизабет изящно повернула голову, взглянула наверх и послала подруге едва заметную ободряющую улыбку. Как же ей хотелось быть там, с Пенелопой, и вместе с ней смеяться над бедняжкой, обреченной на танец с Персивалем Коддингтоном! Пенелопа, посмотрев вниз, медленно закрыла подкрашенные темными тенями глаза, – это была лишь ей одной свойственная манера подмигивать – и тем самым сообщила подруге, что все поняла, – И, как бы там ни было, – добавила Элизабет, вновь поворачиваясь к матери, – вы же все равно никогда не читаете газет.

– И правда, – согласилась та. – Не читаю.

Когда Элизабет легонько пожала плечами, обращаясь к своей лучшей подруге на втором этаже, мать гордо выпятила маленький острый подбородок – основная черта, которую унаследовала от нее дочь.

Девушки подружились в то время, когда Элизабет, будучи еще подростком, больше всего интересовалась модой и светскими манерами. Пенелопа разделяла этот интерес, хоть и пренебрегала правилами общества; Элизабет, только начинавшая беспокоиться обо всех этих правилах, считала ее своей подругой и очень быстро осознала, что ей нравится общество Пенелопы – вместе с юной мисс Хейз все казалось ярче и веселее. Довольно рано Пенелопа стала искусным игроком в светских интригах и забавах; для Элизабет она была незаменимой спутницей во время вечерних балов и приемов.

– О, смотри! – Резкий голос миссис Холланд заставил девушку вздрогнуть, и она волей-неволей вернулась мыслями в бальную залу, – А вот и мистер Коддингтон!

Элизабет изобразила на лице улыбку и обернулась навстречу неприятному, но неизбежному явлению по имени Персиваль Коддингтон. Тот попытался поклониться, не отрывая глаз от довольно глубокого декольте ее платья. Элизабет окончательно приуныла, заметив, что на нем был костюм пастуха: зеленые брюки, грубые ботинки и цветастый верх. О, Господи… Они подходили друг другу! Этого еще не хватало… Волосы у него были зализаны назад, кожа лоснилась. Переминаясь с ноги на ногу, он шумно хватал воздух ртом, пока Элизабет с легкой улыбкой дожидалась приглашения на танец.

Прошло несколько мгновений, и затем матушка нараспев произнесла:

– Ну что ж, мистер Коддингтон, я привела ее к вам.

– Благодарю вас, – выдавил он. Элизабет кожей чувствовала липкий взгляд, но сдержалась и не переставала улыбаться. Ее ведь воспитали как леди, – Мисс Холланд, вы танцуете?

– Конечно, мистер Коддингтон.

Пока потная рука тянула ее через толпу разодетых в роскошные костюмы танцоров, она оглянулась, чтобы обнадеживающе улыбнуться матери. По крайней мере, ей удалось угодить миссис Холланд.

Но тут она увидела, как мать приветствует двоих мужчин. Сначала Элизабет узнала стройную фигуру Стэнли Бреннана, бывшего бухгалтера своего отца, а затем – внушительного Вильяма Сакхауза-Шунмейкера, главу старого клана Шунмейкеров, сколотившего свое второе состояние на железных дорогах. Его единственного сына Генри весной отчислили из Гарварда, и с тех пор дочери лучших семей Нью-Йорка говорили только о нем. По крайней мере, письма, которые Элизабет в Париже получала от Агнесс, пестрели его именем и описанием того, как все девушки сходили с ума по этому беспечному повесе. В основном его имя упоминалось в связи со всевозможными скандалами и выходками. Элизабет несколько раз видела его, но при этом не могла сказать об этом парне ничего определенного, кроме того что он статен, широкоплеч и чертовски привлекателен. У Генри была младшая сестра, Пруди, на год или два младше Дианы. Но она носила только черное и редко появлялась в обществе, поскольку терпеть не могла шумные сборища.

Партнер Элизабет, должно быть, почувствовал, что в мыслях она витает где-то далеко от него, и попытался привлечь ее внимание:

– Может быть, вы хотели остаться с другими леди в гостиной, – произнес Персиваль с горечью в голосе.

Элизабет всеми силами пыталась не наступить на ноги неуклюжему партнеру.

– Нет, мистер Коддингтон, я просто немного устала, – сказала она.

И это отчасти было правдой. Корабль пришел позже на целых три дня, и ей удалось провести дома меньше суток. Так и не отдохнув толком после долгой дороги, она отправилась на бал. Мать в письме настояла, чтобы Элизабет не брала с собой в дорогу свою служанку-француженку, так что девушке пришлось самостоятельно возиться с прической и заботиться об одежде на протяжении всего путешествия. Утром к ней заехала Пенелопа, чтобы научить ее новому танцу и сообщить, что была бы в ярости, если бы корабль задержался еще хоть чуть-чуть и если бы лучшая подруга пропустила один из самых важных вечеров в ее жизни. Затем она рассказала о новом тайном поклоннике, личность которого обещала раскрыть Элизабет, когда они хоть на мгновение останутся наедине. Просто в тот час перед балом вокруг болталось слишком много слуг, и не стоило называть имен. Казалось, Пенелопа стала еще больше заботиться о своей внешности. Элизабет решила, что причина тому – таинственный юноша. Но был и еще один момент: сегодняшнее мероприятие должно было продемонстрировать новый дом семьи Хейзов во всем великолепии и потрясти воображение всех присутствующих. Поэтому Пенелопа из кожи вон лезла, чтобы выглядеть неотразимо.

Впрочем, по-настоящему Элизабет сейчас огорчало лишь одно – странное поведение матери.

Кадриль, обед и вежливая беседа с тетушками и дядюшками, неизбежный повтор рассказа о ее затянувшемся путешествии через Атлантику. И вот, когда Элизабет, наконец-то, присела с бокалом шампанского, чтобы мило побеседовать с подругами и обсудить модные новинки, пришлось возвращаться в гущу событий. Да еще и ради того, чтобы из всех присутствующих кавалеров потанцевать именно с этим противным Персивалем Коддингтоном. Разумеется, Элизабет умело скрывала свою досаду, и на губах ее продолжала играть улыбка. Что поделать? Она привыкла улыбаться.

– Ну и о чем же вы, интересно, думаете? – Персиваль нахмурился и опустил руку чуть ниже спины девушки.

Элизабет поймала себя на мысли, что вряд ли есть еще кто-то, кому она доверяла бы меньше, чем этому парню, который вел ее в танце по залу, полному подвыпивших людей.

– Гмм… – Элизабет заметила, что в гостиной ей тоже не очень-то уютно. Честно говоря, она не без облегчения покинула Агнесс, столь верную подругу, потому что платье последней, украшенное кожаной бахромой, плохо сидело и слишком туго обтягивало. Элизабет не могла подавить жалость, разговаривая с ней. Агнесс казалась ей теперь нелепым и неловким пережитком детства, особенно в сравнении с ее новыми парижскими друзьями.