И Кэролайн засмеялась, но Орелия даже не улыбнулась.

— Все мужья к нему ревнуют, — продолжала Кэролайн. — К тому же, будучи таким богачом, его сиятельство каждый вечер выигрывает целое состояние в карты, а его лошади побеждают на скачках. И сам регент Георг советуется с ним по всем вопросам, поэтому есть люди, которые из зависти могут обвинить его в любом преступлении или ином злодеянии, стоит лишь им захотеть. Почва для этого будет у них самая благодатная…

— Это все его недостатки? Или имеется что-то еще? А то, что с ним советуется регент Георг, обстоятельство, как я понимаю, весьма сомнительного достоинства, — вздохнула Орелия.

— Ну, конечно, в недостстках у него нет недостатка, — скаламбурила в ответ Кэролайн, видимо, довольная, что недостатков действительно много и это делает честь маркизу. — В Риме он устраивал такие безумные оргии, что сам Папа пригрозил отлучением от церкви всем участникам! А в Венеции одна принцесса перерезала себе горло, когда маркиз от нее устал.

— И умерла?.. — Орелию передернуло. Она повела плечами и прошлась, сделав несколько шагов в одну и в другую сторону.

— Нет, ее удалось спасти. Или она сделала это всем напоказ, продемонстрировать, как она страдает. Сейчас это модно… Чтобы о тебе говорили в гостиных и писали в газетах. На континенте об Англии пишут много, о всех выходках наших денди — истинных и подражающих им. А в Париже его лордство устроил такой переполох в игровых залах Пале-Ройяля, что сам заявил, мол, пора ему возвращаться домой! Да, он вполне заслужил свое прозвище, уж тут будь спокойна!

— Послушай… Ты уверена, что он такой скверный на самом деле? — Орелия остановилась и посмотрела в лицо Кэролайн.

Беспечно пожав плечами, Кэролайн ответила ей со всей откровенностью:

— Надеюсь, что нет, но, по крайней мере, он, наверное, не такой смертельно скучный и надоедливый, что слушать и смотреть скулы сводит, если взять для сравнения очень и очень многих мужчин…

— И ты думаешь, что со временем полюбишь его? — упорствовала Орелия, силясь понять до конца кузину, но ей это никак не удавалось. Ну не укладывалось у нее в голове, как же можно любить такого циничного и безнравственного человека, забыв при этом другого, верного и добродетельного, каким в ее сознании оставался Джордж.

— Полюблю? — певуче воскликнула Кэролайн. — О чем ты, душа моя? Полюблю… Ха-ха-ха… и еще раз ха-ха-ха… Но ведь маркизу любовь не нужна, ты пойми! Сентиментальная, повсюду за ним следующая жена наскучила бы маркизу до умопомрачения. Милая, глупенькая Орелия, надо бы, надо научить тебя правилам бонтона! Мы с его сиятельством хорошо подходим друг другу. Я подарю ему наследника, а он мне все, чего я ни пожелаю.

— Все ли? — искренне, но с недоверием полюбопытствовала Орелия.

Наступило короткое молчание, и Орелии показалось, что взгляд Кэролайн стал каким-то отсутствующим, но потом кузина вызывающе, почти воинственно заявила:

— Да, Орелия, все, чего бы я могла пожелать! Ты мне не веришь? Ну что я могу сделать? Доказать это я тебе не могу, пока я еще не жена маркиза… Но едва ею стану, ты и сама поймешь, как я права.

Глава 2

Орелия отдала все необходимые указания по имению, и в один из ближайших дней сестры сели в карету. За окном потянулись зеленые поля и перелески с раскидистыми и молодыми деревьями, кустарники, огораживающие поляны с пасущимися на них коровами. Запах расцветающей зелени и подросшей травы смешивался с легким навозным, который сопровождал их все время, пока они ехали — в Англии этот запах не редкость, а привычный атрибут природы за пределами городов.

Всю дорогу до Лондона Кэролайн потчевала Орелию рассказами о своих приключениях в Италии и Франции.

— Граф совсем потерял от меня голову! — не раз, не два, а все двенадцать раз повторила она, повествуя о молодом французе, с которым познакомилась в Париже.

— Но ведь это было еще до того, как ты обручилась с маркизом?

Кэролайн с озорной ужимкой покосилась на благодетельную сестру:

— Нет, ну зачем я все пытаюсь научить тебя уму-разуму? Тебя, такую простодушную пастушку, Орелия! — И Кэролайн снисходительно улыбнулась.

— Ты действительно хочешь сказать, что, обручившись с маркизом, потом флиртовала с графом?

— Ну конечно, я флиртовала! А как же иначе? Уж не думаешь ли ты всерьез, что, обручившись, я стану вести себя как монахиня?

— Ну, положим, не как монахиня… Но ведь маркиз, и ты не станешь спорить, явно ожидает от тебя соблюдения некоторых приличий?

— Но я вела себя в высшей степени прилично! Мы встречались с графом лишь вечерами в парке, а если шел дождь, то он пробирался в дом через балкон — в парадную дверь не входил, и его никто не видел!

— Кэролайн! — растерянно воскликнула Орелия. — Но это же позор! Ну как же ты могла вести себя так некрасиво и непорядочно? А что, если бы маркиз об этом узнал?

— Совершенно убеждена, что для этого его сиятельство слишком занят своими собственными интрижками с женщинами, которых так много, что не упомнишь всех по имени. Он же дьявольски привлекателен, Орелия, я тебе это уже говорила, и женщины так и вьются вокруг него, так и кружатся, что те пчелы на цветущем лугу, даже смотреть смешно. Вон, взгляни в окно — вон цветы, а вон пчелы… Картина ясная? Ты мне не веришь?

— Верю, конечно же… Но, Кэролайн, что же будет, когда вы поженитесь? Ведь это же просто немыслимо, что ты говоришь… Я просто диву даюсь тебе… — с беспокойством ответила ей Орелия, машинально бросив взгляд за окно на поляну с цветами, мимо которой они как раз проезжали.

Она и в самом деле была чрезвычайно взволнована отношением Кэролайн к замужеству. Ее ветреной и строптивой сестрице нужен муж не только ее обожающий, но и властный! Под фривольностью Кэролайн и весельем, ненасытной жаждой все новых побед и развлечений скрывается очень мягкая и отзывчивая на ласку натура, однако она донельзя избалована обожанием поклонников, плененных ее красотой и обаянием, и кажется похожей сейчас на необъезженную молодую лошадку, готовую умчаться в неизвестную даль, подчиняясь одним лишь своим желаниям; ей явно угрожает опасность рано или поздно стать такой же безответственной и не знающей никаких запретов, каким всегда был ее первый муж Гарри.

В жилах Стэнионов текла бурная, непокорная кровь. Гарри был развращен тем, что, обладая слишком большими деньгами смолоду, он не умел контролировать свои поступки и поэтому погиб. Кэролайн, если кто-нибудь не станет управлять ею твердой рукой, тоже может покатиться по такому пути — мужское восхищение ее красотой, откровенная лесть поклонников опьяняют ее, как вино…

— А в Риме был один князь… — как ни в чем не бывало продолжила Кэролайн рассказ и начала посвящать Орелию в некоторые интригующие подробности мужского ухаживания. События, о которых поведал ее веселый, очаровательный голосок, ее разнообразные приключения, буде они известны, погубили бы ее репутацию навсегда — сомневаться в этом не приходилось, заключила мысленно Орелия в ужасе от того, что не может пока ничего изменить.

— Но, Кэролайн, ты хотя бы любила этого человека? — осторожно спросила она, прервав повествование о тайных поцелуях во время бала, о свиданиях, на которые влюбленные приходили переодевшись, чтобы их никто не узнал, о часах, проведенных лунной ночью на берегу серебристого озера…

— О, я совсем потеряла голову… я по нему с ума сходила… — томно призналась ей Кэролайн, полузакрыв глаза, и голос ее стал грудным и низким от внезапно нахлынувших воспоминаний.

— Но тогда почему же ты не вышла за него замуж?

— Да потому, что он женат!

Орелия вытянулась в струнку на сиденье ландо.

— Кэролайн! Как же ты можешь так неприлично себя вести — и вдобавок с женатым мужчиной!

— Да, это плохо, правда? Но, Орелия, он так красив, так обаятелен! Я была тогда так далеко от дома, и мне стало безразлично все, что я делаю. А кроме того, я еще горевала о погибшем Гарри и нуждалась в любом утешении, тем более если мне подвернулось такое…

— Но ты же притворяешься! Тебе всегда было безразлично все, что связано с Гарри! Единственный раз в жизни, когда ты действительно чувствовала себя несчастной, это когда Джордж уехал из Англии! — Орелия была в полном отчаянии. Есть ли какие-то средства образумить ее сестру? Ну что же с ней делать? Слова, как видно, не помогают…

— Но ты же не хочешь, чтобы я, как плакучая ива, печалилась о нем всю свою жизнь? — возразила довольно резко ей Кэролайн. — И позволь мне, Орелия, заявить тебе напрямик: я намерена весело проводить время и в дальнейшем! — И она упрямо вздернула подбородок в свойственной ей манере. — Маркизу безразлично, чем я занимаюсь и как себя веду, коль скоро не подаю повода к скандалу, — продолжала она, — и у меня будет полно денег на самые баснословные и потрясающие наряды. К досаде всех этих модниц, которые всегда смотрели на меня сверху вниз!

Кэролайн рассмеялась, но смех ее был язвительный и колючий.

— И вид у них будет весьма глупый, уверяю тебя, когда им придется оказывать знаки уважения мне, маркизе Райд! Им тогда придется лебезить передо мной и притворяться, что все мои поступки достойны их восхищения, хотя в душе они будут сгорать от зависти и ненависти ко мне, что приходится так унижаться!

Немного помолчав, Орелия неожиданно взяла пальцы Кэролайн в свои.

— Дорогая моя, не надо портить свой характер, ты же всегда была милой и добросердечной, но когда ведешь такие вот разговоры, то кажешься совсем другой, такой, какую я никогда прежде не знала, — вкрадчиво проговорила она с чувством. — Ты же никогда не злилась, никогда не была такой ожесточенной. Да, ты была несчастной — но это совсем другое. Больше всего я желала бы, чтобы ты стала счастливой по-настоящему, действительно счастливой!

Кэролайн в ответ сжала пальцы Орелии и, выдержав паузу, во время которой та затаила дыхание, не прерывая сестру, очень по-детски, очень тихо ответила:

— Я постараюсь, Орелия, я очень постараюсь, но, понимаешь, мне иногда кажется, что у меня в груди нет сердца. Я его где-то потеряла. Вместо него внутри у меня пустое место. Но я не собираюсь оплакивать эту потерю, хочу смеяться, хочу быть веселой.

— Ну, конечно, все это так, только не позволяй своему желанию изменить твою истинную натуру.

— Постараюсь, чтобы до этого не дошло, — почти прошептала Кэролайн.

Слова сестры ее искренне тронули, она готова была сказать еще что-то, но не дала воли чувствам раскаяния и воскликнула, внезапно переменив настроение, что было ей так свойственно и так знакомо Орелии:

— Наряды, Орелия, наряды! Вот о чем нам надо теперь хорошенько подумать!

— Но ты сейчас не сможешь тратить на них много денег, — со вздохом возразила Орелия, — даже на приданое. Ты же знаешь, что сказал адвокат: тебе предстоят платежи по закладным на усадьбу.

Кэролайн рассмеялась и беспечно махнула рукой:

— Вот уж чего я не собираюсь делать, так это тратить на приданое те крохи, что мне оставил папа!

— Но как же ты… — начала было Орелия, но вдруг перебила себя, пораженная внезапным подозрением, и воскликнула: — Ты… ты же не хочешь сказать, что собираешься просить денег у маркиза, ты же понимаешь, что это… верх неприличия?!

— Ну конечно, ты и сама это должна понимать, я не собираюсь просить у маркиза деньги, прежде чем стану его женой, но вполне естественно, чтобы муж оплачивал долги жены.

— Кэролайн, так нельзя, ты не должна прибегать к разным недостойным уловкам.

— Но я могу и прибегну! — строптиво отвечала ей Кэролайн. — Маркиз так богат, он даже и не заметит, если я истрачу сейчас несколько тысяч фунтов на свои свадебные оборки. Не собираюсь же я идти к алтарю в простом холстинковом платье под насмешки всех этих бонтонш.

— Нет, нехорошо, так нельзя, — безнадежно печально уронила Орелия.

— Не беспокойся, милочка! — стала утешать ее Кэролайн, почувствовав глубину страдания своей наивной кузины. — И кстати, ты от этого только выиграешь: я же отдам тебе все мои старые платья! И, хотя они потребуют большой переделки, ты намного ниже меня, значит, в них ты будешь выглядеть изумительно, как в моем синем дорожном плаще, который мне никогда не нравился! И в этом моем капоре!

— Да, плащ и капор просто замечательные… И я очень благодарна тебе, Кэролайн, я действительно не могла бы показаться в Лондоне в моих старых капоре и плаще, — пролепетала в ответ Кэролайн. Ей совсем не хотелось разговаривать сейчас о нарядах, но что поделаешь?

— Ну, разумеется, не могла бы! — часто закивала кудряшками Кэролайн, и ее темные шелковисто блестящие локоны убежденно запрыгали вокруг ее личика, которое, едва речь пошла о нарядах, привлекательно разрумянилось. — И я тоже не желаю стыдиться при виде тебя. Да и если ты, моя кузина, будешь неказисто одета, люди подумают, что я тоже бедна!..