— Мистер Коддингтон, вы, конечно же, можете ехать побыстрее.

Отец Персиваля был промышленником, а мать — некрасивой чахоточной дамой, третьей дочерью ветви семьи Ливингстон. Любому, кто пожелал бы обратить внимание на их старшего сына, сразу же становилось ясно, что он пошел в мать. Поскольку Персиваль унаследовал состояние отца, то он не отличался ни в бизнесе, ни в светской жизни. Правда, известно было, что он коллекционирует оружие разных стран. Он не славился ни мужеством, ни ловкостью.

Продвигаясь вперед, Диана перестала замечать возгласы детишек и музыку, звучавшую вдали, деревья и небо и даже мороз. Сейчас ее вела цель, и она чувствовала тепло в мышцах икр, в то время как ее коньки резали лед. Они приближались к полынье, и Диана видела темную воду в ней. Диана снова улыбнулась Персивалю, сделала два шага вперед, затем выдернула свою руку. Отвлекая его внимание, она сделала красивый жест руками и, повернувшись на коньках, поехала назад. Персиваль смотрел на нее широко раскрытыми глазами, по-видимому, впечатленный ее мастерством. Но вскоре он отчаянно замахал руками, стараясь удержаться на ногах, и стало ясно, что он не умеет делать поворот. Коньки влекли его дальше, и, когда он увидел, в каком направлении движется, лицо его застыло от ужаса. Диана не стала ждать неизбежного падения Персиваля. Она продолжала плавно ехать назад сквозь толпу, и ее блестящие каштановые кудри падали на лицо. Когда она услышала крики о помощи и увидела, как толпа ринулась к тому месту, где была полынья, она поняла, что с Персивалем все будет в порядке. Прикрыв лицо рукой в вязаной перчатке, она позволила себе хихикнуть.

Теперь она гораздо легче двигалась по льду. Диана была очень довольна собой: ведь она показала Персивалю, что если она и не такая завидная невеста, как ее сестра, тем не менее, она не продается. Небольшая ванна в ледяной воде послужит ему уроком, напомнив, что он не заслуживает в невесты ни одну из дочерей Холландов. Жаль только, что здесь нет Генри Скунмейкера, который оценил бы режиссуру этого вполне заслуженного наказания. Прошел месяц с тех пор, как она говорила с Генри. Он тоже в трауре по Элизабет, хотя их помолвка не была следствием любви. Он же не знает, что она жива. Для него ее смерть — реальность, и весьма отрезвляющая.

Однако на самом деле он любит Диану. По крайней мере так ей казалось месяц назад, во время его последнего визита к ее матери и ее тетушке Эдит. Это был один из тех меланхоличных визитов, когда никто не произносил ни слова; они сидели и грустили, глядя на остывающий чай. Наверное, он все еще ее любит. Диана была в этом уверена.

Подъехав к краю пруда, она сделала несколько шагов к деревянной скамейке. Вокруг того места, где она отпустила руку Персиваля, толпа образовала темную стену. За ними виднелся неподвижный белый пейзаж; над деревьями сурово возвышалось здание Дакота. Нагнувшись, Диана онемевшими пальцами сняла коньки, и из хижины, находившейся поблизости, к ней тотчас же ринулся мальчик с ее черными кожаными сапожками. Она порылась в кармане, чтобы дать ему чаевые, но он не хотел пропустить сцену, разыгравшуюся на льду, так что даже не стал ждать. Никто не может устоять, чтобы не поглазеть на несчастье, подумала она. Она как раз зашнуровывала сапожки, когда заметила, что от толпы отделился какой-то мужчина и направляется по льду к ней. На нем была русская меховая шапка и костюм песочного цвета — он был слишком легко одет, чтобы провести целый день на льду. Этот человек ехал, заложив руки за спину, — с таким небрежным изяществом мог бы кататься Генри. Осознав, что плечи у него шире, чем у Генри, да и фигура не очень похожа, Диана ощутила такую глубокую грусть, словно внезапно проснулась, не досмотрев приятный сон.

Оказавшись в нескольких ярдах от Дианы, мужчина остановился, приподнял шляпу и сделал легкий поклон в ее сторону. Его лицо с острым носом показалось Диане знакомым. Темные волосы были коротко острижены; взгляд внимательный. Снова надев шляпу, он сдвинул ее на затылок и сказал:

— Боюсь, что ваш спутник не сможет проводить вас домой.

— О? — с невинным видом отозвалась Диана. — Наверное, вся эта суматоха из-за него?

— Я Дэвис Барнард, — продолжал незнакомец, приняв ее ответ за чистую монету и подавая ей руку. — Вас подвезти?

— О… Мистер Барнард. — Когда Диана произнесла это имя, у нее возникло множество ассоциаций. — Вы ведете колонку в «Геймсом галлант», не так ли?

Ее новый знакомый слегка улыбнулся и кивнул. Когда он сменил коньки на туфли, они молча направились к поджидавшему его экипажу. Диана знала, что это дурной тон — принимать предложение прокатиться от джентльменов, с которыми едва знакома, однако считала себя свободной от условностей. К тому же ей всегда было интересно поближе познакомиться с газетчиком. Только когда она расположилась на кожаном сиденье, и колени ей укрыли пледом, он приступил к объяснениям.

— Вы знаете, я всегда был горячим почитателем вашей сестры, старшей мисс Холланд, — начал он, когда лошади тронулись в путь.

— Да, я знаю. — Диана знала, что ей не следует продолжать, но это ее не остановило. — Вы так мило о ней писали. Маме всегда нравилось.

— Это была трагедия, — сказал мистер Барнард, и его слова заставили Диану сделать скорбное лицо, как это часто ей приходилось делать последние несколько месяцев.

— Мне очень трудно писать о вашей семье после смерти вашей сестры. — Диана, не зная, что за этим последует, промолчала. — Но я, разумеется, по-прежнему все читаю. Например, та заметка в «Газетт» сегодня, где обсуждается…

Он умолк и взглянул на Диану, проверяя ее реакцию. Она невольно покраснела и не стала скрывать свое раздражение. То, что Холланды, одна из старейших и самых знатных семей Манхэттена, в данный момент испытывала финансовые затруднения, было правдой. И хотя Диану не особенно интересовала материальная сторона, ей не нравилось, когда ее жалели.

— Обсуждается что? — спросила она резко.

— Неважно, это не имеет значения. — Барнард опустил подбородок на свою внушительную ладонь и окинул Диану оценивающим взглядом. — Суть в том, что вы происходите не из одного, а из двух старинных семейств, и, даже если некоторые газетчики пишут о вас беспочвенные вещи, вы по-прежнему принадлежите к сливкам общества. Вот почему я счастлив с вами познакомиться. И вот почему мне бы хотелось вам сказать, что, если вы когда-нибудь услышите какие-нибудь интересные истории — любые истории, которые могут представлять интерес для меня, я бы с радостью нанес вам визит. И считал бы себя вашим… должникам.

Он смотрел Диане прямо в глаза, сделав эффектную паузу— Вам следует знать, что я совсем не болтлив.

Экипаж выехал из парка. Диана почувствовала, что губы ее скривились в усмешке. Скоро они поедут по Пятой. Барнард улыбнулся в ответ, и она, не удержавшись, встряхнула головой — характерный для нее жест — и рассмеялась.

— Полагаю, что вряд ли знаю что-либо, представляющее интерес, мистер Барнард. Но в любом случае, очень мило с вашей стороны было предложить подвезти меня. Надеюсь, вы пригласите меня на танец, в следующий раз, когда мы встретимся на балу, — сказала она в заключение, изящно показав таким образом, что у нее нет ни малейшего намерения что-либо ему рассказывать.

И это в то время, как ее голова буквально забита секретами самого романтического свойства. Диана сама себе удивлялась, что хранит их так долго.

— Хорошо, мисс Диана, — ответил он с той же загадочной улыбкой. — И я рад сказать, увидев вас вблизи, что вы так же красивы, как ваша сестра.

Их расставание перед домом Холландов в Грэмерси-парк, № 17, было весьма сердечным. Мистер Барнард помог Диане выйти из экипажа, поцеловал ей руку и попросил не забывать о его предложении. Он настоял, чтобы она взяла его визитную карточку, и, прежде чем уехать, напомнил о том, что не болтлив.

Когда она повернулась и начала подниматься по каменным ступеням на крытое крыльцо с железными украшениями, она не смогла сдержать улыбки при мысли, что ей, возможно, понадобится продать сплетни за деньги. Помимо того, что ее семья действительно обеднела, был еще один секрет, который хранила Диана. В письме, которое Элизабет написала сразу же после своего исчезновения, она сообщила Диане, что знает о чувствах младшей сестры к Генри. Знает о ночи, которую они провели вдвоем в оранжерее Скунмейкеров, а также о бесчисленных записках, которые они посылали друг другу во время злосчастной помолвки Элизабет и Генри. Она даже одобряла все это.

Итак, Диана знала, что, как только позволят приличия — когда закончится траур Генри по Элизабет, — она будет видеть его повсюду. В опере, на благотворительных балах и на всех рождественских вечеринках в Нью-Йорке. Довольно скоро Генри сделает ей предложение, а она уже заручилась разрешением — принять предложение от того единственного, кто значил для нее так много. И тогда она навсегда освободится от этих сочувственных взглядов и от грубых намеков на то, что ей следует беспокоиться о чем-то вроде денег. Л также от заранее организованных встреч с этими Персивалями Коддингтонами и от унылого брака с одним из них. Ведь Генри Скунмейкер не только очень красив и обладает бесшабашным нравом — он еще и весьма богат, а это значит, что он избавит ее от всего этого. Впрочем, когда она будет с Генри, ее жизнь будет такой яркой и волнующей, что у нее просто не будет времени для огорчений и тревог.

3

«Было время, когда этот штат просто кишел золотоискателями, но сейчас, на пороге нового века, Калифорния совсем другая, нежели в 1849 году. Новые орды устремились на поиски черного золота. Сейчас на уме у всех одно слово: нефть!»

«Бейкерсфилд сан», пятница, 15 декабря 1899

Впереди простиралось поле золотистой травы, игравшее фокусы со зрением: Элизабет Холланд то казалось, что оно почти рядом, а в следующую минуту она понимала, что оно в нескольких милях от нее. Остановившись, она посмотрела вдаль из-под полей своей шляпы, почти не защищавшей от солнца белоснежную кожу лица, которой она когда-то славилась. Теперь ее лицо в форме сердечка, с топкими чертами и маленьким круглым ротиком, приобрело коричневый оттенок, которого она никогда прежде не встречала у женщин; пепельные волосы так выгорели на солнце, что стали почти белыми.

Она оглянулась на маленький городок Сан-Педро у железной дороги, откуда пришла. Она не смогла бы определить, как долго шла и далеко ли еще до дома. Правда, домом это вряд ли можно было назвать. Все восемнадцать прожитых ею лет домом для Элизабет был величественный особняк в Грэмерси-парк. Там жило три поколения Холландов, украсивших его комнаты, обшитые деревянными панелями, безделушками и произведениями искусства и наполнивших дом негромкими звуками светской беседы и ароматом чая. В этом доме ее отец прожил свою слишком короткую жизнь. Высокие окна-фонари гостиной выходили на огороженный парк с густой листвой, по которому прогуливалась исключительно хорошо одетая светская публика.

Сейчас дом очень далеко. Но Элизабет была воспитана как истинная Холланд, и это осталось с нею и на широких просторах Калифорнии. На ней было то самое льняное платье в белую и синюю полоску, в котором она была в тот день, когда покинула Нью-Йорк, — с узкой талией, рукавами в три четверти и прямоугольным воротником. Белый цвет был уже не совсем белым, но даже в этом далеком краю Элизабет изо всех сил старалась, чтобы оно было всегда чистым. Она по-прежнему ходила с прямой спиной, расправив плечи.

Элизабет последовала зову сердца, а о таком никто не сожалеет. Но она не могла не думать о матери, сестре и тетушке Эдит, которые остались в бедности в Грэмерси-парк. Ведь именно Элизабет должна была их спасти, выйдя замуж за богатого Генри Скунмейкера, а вместо этого она просто сбежала. Нет, не просто — она знала, что это не может быть просто. Она мало что знала о положении своей семьи, потому что ее сестра, Диана, была никудышной корреспонденткой, а для Элизабет было слишком опасно все время ее подталкивать. Фактически она позволила себе всего два письма к младшей сестре, чтобы заверить, что она жива, и дать адрес конторы «Вестерн Юнион» в Сан-Педро.

В одном из своих редких и загадочных писем Диана упомянула, что у матери неважно со здоровьем. Памятуя об этом, Элизабет проделывала путь до города, как только возникала возможность. Сегодня снова не было никаких новостей из Нью-Йорка. Элизабет купила бейкерсфилдскую газету на случай, если там будут какие-то упоминания о делах на востоке, и отправилась в долгий обратный путь.

До приезда в Калифорнию Элизабет слышала лишь о двух городах в этом дальнем штате — Лос-Анджелесе и Сан-Франциско. О них говорил Уилл. Она прибыла в Сан-Франциско, не зная точно, как ей найти Уилла, но исполненная решимости это сделать. А потом оказалось, что он тут — ждал поезд, словно знал, что она на нем приедет. На самом деле, как он рассказал ей позже, он ходил на станцию каждый день в надежде, что в один прекрасный момент увидит, как его Лиззи выходит из черного вагона. Вскоре после этого они отправились в путь через Центральную долину, проезжая мимо городков с такими названиями, как Мерсед, Модесто и Сан-Хоакин. Это были пыльные города с печальными главными улицами и деревянными тротуарами. Пока влюбленная пара не добралась до Лос-Анджелеса.