— Ты думаешь… она может помочь поменять валюту? У нее что — есть такая возможность?

— Не сомневаюсь. Просто так она бы не стала сидеть с иностранцами в мотеле. Она и сейчас там сидит наверняка. Хочешь, я сам ей позвоню и попрошу поменять франки?

— Да… Позвони лучше ты. Иначе назавтра весь факультет узнает, что Ольга Коломиец снова едет во Францию. А я ведь в деканате сказала, что уезжаю домой в Рыбинск. Молю Бога, чтобы сведения о поездке не просочились из ОВИРа…

— Тогда я сразу же, как приду домой, позвоню Натали и договорюсь с ней на завтра. Думаю, она с радостью согласится. Ей ведь и самой это выгодно.

Они еще немного посидели и ушли. А Ольга снова осталась одна со своими мыслями о Мишеле и о Париже…

3

Последняя неделя оказалась щедрой на неожиданные визиты. Ольга уже проводила Савельева с Оксаной на ленинградский поезд, купила билет в Париж и обратно на деньги, которые Василий для нее обменял у Натали, сообщила в Москву Валерию Павловичу дату и номер рейса — как в один из вечеров раздался звонок, Ольга открыла дверь, и остолбенела… на пороге стояла рыжая Натали. В первую минуту она даже ее не узнала. На ней был один из изысканных парижских костюмов, который она, вероятно, приобрела на деньги, добытые для нее Ольгой. Она похудела и похорошела. Но ухмылочка на тонких губах, которая так портила ее лицо, осталась прежней.

— Здравствуй, — сказала Натали. — Может, пригласишь в дом? — Последняя фраза прозвучала как требование.

— А если не приглашу? — поинтересовалась Ольга, которой не понравился такой тон.

— Ты меня знаешь, — сказала Натали. — Со мной лучше дружить. Так что уж пригласи.

— Ну хорошо, — пожала плечами Ольга. — Проходи. Надеюсь, ты не задержишься надолго.

— А это уж будет зависеть от тебя… — загадочно сказала Натали и, не снимая черных туфель, прошла в комнату.

Ольга ничего ей не сказала, хотя незадолго до этого вымыла пол и пропылесосила ковры. Разумеется, она не стала предлагать ей ни чаю, ни кофе, как обычно делала, когда в дом приходили гости. Она слышала, что где-то на Кавказе есть обычай, гласящий, что, если даже враг приходит в твой дом, пока он у тебя в гостях, следует обращаться с ним, как с самым дорогим человеком. Но Ольга жила не на Кавказе, она с удовольствием отхлестала бы Натали по щекам, хоть та чинно сидела в ее доме на ее диване.

— Ну, говори, что тебе еще от меня нужно? — спросила Ольга.

— Тебе так не терпится узнать? — хитро сощурила глазки Натали. — Почуяла, да? Знает кошка, чье мясо…

— Короче! — грубо перебила ее Ольга, автоматически переходя на «уголовный» тон.

— Так вот, кошечка, я тебя снова выследила. И тебя, и твоего Савельева. Вот, значит, куда пути-дорожки сходятся… Опять в Париж захотелось… Где ты взяла-то эти франки? Провезла, небось, в трусах? Или в лифчике зашила? Что, купила уже билет?

Ольга почувствовала, как чья-то холодная крючковатая рука сжимает ей внутренности.

— Купила, — процедила сквозь зубы она, — а тебе что, завидно? — Ольга встала. — Что ты все время лезешь в мои дела, ты — грязная тварь? Ты просто не можешь стерпеть, что кого-то другого любят, кому-то другому присылают приглашения из Парижа и деньги?

Лицо Натали на глазах побелело.

— Так это он прислал тебе деньги?

— Да, это он прислал мне деньги! Чтобы я могла к нему приехать. Он любит меня! Понятно? А ты никогда не узнаешь, что такое любовь! Ты всю жизнь будешь любить только деньги! Ты даже трахаешься только с деньгами! И ребенку своему сиську будешь давать тоже за деньги! — Ольгу несло, у нее кружилась голова. Она видела, как с каждым ее словом Натали словно вжимается в диван, будто ее хлещут кнутом. Но у нее не было к ней жалости. Наоборот, она поняла, что хочет прямо здесь и сейчас раздавить это ненавистное существо с рыжими волосами и алчной душонкой. — Можешь бежать хоть сейчас докладывать декану или кому ты там хочешь, что я еду в Париж — мне на это плевать! Я все равно уеду во Францию, даже если для этого мне придется бросить университет! Что, съела? Да я… — Ольга подбирала слова, она не знала, что еще выкрикнуть Натали в лицо, чтобы уколоть ее побольнее. Наконец, немного помолчав, она выпалила: — И с твоим чертовым профессором я не спала, в отличие от тебя! Я просто напоила его водкой с клофелином и вытащила у него деньги — ясно? Так что можешь не радоваться, что напакостила… А теперь убирайся из моей квартиры! — обессиленно закончила она и, подойдя к окну, порывисто закурила.

Некоторое время Натали сидела, не шелохнувшись. Затем послышался сдавленный всхлип. Ольга, смотревшая в окно, удивленно обернулась. Натали, закрыв лицо ладонями, тихо, почти беззвучно плакала.

— Эй! — окликнула ее Ольга.

Натали вздрогнула и заплакала уже в голос. Даже рыдала она не жалобно, а как-то отчаянно и зло. Что именно она оплакивала, Ольга так до конца и не поняла: то ли свою нескладную личную жизнь, то ли женскую обделенность — как же, не ей, а кому-то другому прислали деньги на билет в Париж, — то ли просто сорвавшийся план очередного шантажа. Наконец Натали достала из сумки кружевной платок, уголком его быстро вытерла слезы и пошла в ванную комнату. Там она долго умывалась, красилась и наводила марафет. Затем вышла к ожидавшей в коридоре Ольге.

— Ладно, живите — не кашляйте! — грубовато пожелала она на прощание. — Передавай привет своему французику! И вообще, я бы на твоем месте там осталась! — Натали сделала напоследок ручкой и закрыла за собой дверь.

А Ольга почему-то принялась хохотать. Она уже давно стала замечать за собой, что в самые неподходящие моменты на нее нападал приступ дикого неудержимого смеха. Вот и сейчас после ухода Натали она повалилась на диван и смеялась до тех пор, пока смех не перешел в плач. Потом она долго лежала на диване, слизывала языком с губ соленые слезы и думала: «Неужели это и есть вкус победы?» И от этого ей хотелось заплакать еще сильнее.

4

На следующее утро во дворе дома Ольгу поджидала знакомая черная машина. Она заметила ее сразу, как только вышла из подъезда, — и все поняла: приехали за ней. «Нет, Натали не успела бы так быстро сообщить в КГБ, — мелькнуло в голове у Ольги. — Да и что она могла сообщить? Что сама лично обменивала франки? Причем не Ольге, а Савельеву, который уже давно в Ленинграде? Нет, это все лысый кагэбэшник. Он тогда заметил ее в коридорах ОВИРа… Заметил и заинтересовался».

Ольга свернула в переулок и краем глаза увидела, что машина движется следом за ней. Тогда она остановилась и подождала, пока с ней поравняются. Что она — преступница, чтобы ее выслеживать?

Черная «Волга» притормозила, и из нее вышел знакомый неприметный кагэбэшник — тот самый, который приехал за ней тогда в университет.

— Уведомляю вас, гражданка Коломиец, что вас ждут в КГБ. Прошу вас ехать со мной.

Ольга молча, считая ниже своего достоинства здороваться с ним, а тем более задавать ему вопросы, обошла машину и села на заднее сиденье. Как и прошлый раз, она была твердо уверена в своей правоте и невиновности, поэтому ничего не боялась. К тому же теперь, после всего, что ей пришлось вынести за это лето, она и вовсе забыла, что такое страх. Она поняла, что, когда человек не боится потерять то, что имеет, в этом его огромная сила.

И эту силу Ольга научилась черпать из любви. Именно ради любви она была готова решиться на поступки, которые в другое время и при других обстоятельствах показались бы ей безумными. Не так-то просто было поступить в университет — пусть даже провинциальный… Сколько часов, сил, жизни потратила она на то, чтобы учиться в нем и получать повышенную стипендию. И вот теперь она готова была все это бросить ради… только ради одного человека. Если бы речь шла просто о дополнительной поездке во Францию, у Ольги бы и в мыслях не было пропускать занятия в университете, тратить столько нервов на оформление документов, рисковать благополучием друга ради того, чтобы обменять валюту. Нет, что бы ни говорила мадемуазель Надин про «лишние две недели парижской жизни», Ольга ехала во Францию не ради этого. Теперь без Мишеля все красоты Парижа казались ей жалкими муляжами. Только он мог вдохнуть в них жизнь…

Машина остановилась возле знакомого двухэтажного здания, и Ольга вслед за пожилым неприметным кагэбэшником вошла в его сумрачную прохладу. Пройдя десятка три метров по коридору, они завернули в ту же самую дверь, в которую заходили прошлый раз — Ольга сразу ее узнала. Кабинет лысого кагэбэшника нисколько не изменился, как, впрочем, и он сам.

— Здравствуйте, — приветствовал ее хозяин кабинета и жестом сделал знак неприметному, что тот может идти.

— Здравствуйте, — спокойно глядя прямо ему в глаза, отозвалась Ольга.

Теперь они были вдвоем, и никто не мешал их бессловесной дуэли взглядов. «Перестрелка» продолжалась с минуту.

— Вы не догадываетесь, по какому поводу я вас сюда пригласил? — спросил лысый.

— Нет, — коротко ответила Ольга и отвела взгляд.

— Теперь вам не удастся «спрятаться», как вы это сделали тогда в коридоре. А точнее, вы спрятали голову в песок. Как страус.

— Это миф, — сказала Ольга.

— Что — миф? — не понял кагэбэшник.

— Что страусы прячут головы в песок.

Про страусов ей когда-то рассказывал Миша Левин, он ведь учился на биофаке.

— Ладно, раз вы такая умная, оставим в покое страусов, — усмехнулся он, — и перейдем к живым людям.

Ольга подняла брови, но не стала говорить ему об отсутствии в его словах логики. «Наверное, он просто волнуется», — подумала она. Сама она нисколько не волновалась.

— Я вас слушаю, — сказала она.

— Что вы делали в ОВИРе? — задал свой первый вопрос кагэбэшник.

Ольга снова подняла на него слегка прищуренные глаза.

— Послушайте, вы же отлично знаете, что я делала в ОВИРе. Зачем вы — умный, взрослый человек — задаете мне такие детские вопросы? Неужели вам не жаль на это своего рабочего времени? Я уж не говорю про мое…

Как ни странно, кагэбэшник совершенно не разозлился на Ольгу за ее тираду.

— Что ж, согласен. Давайте опустим все формальности. К кому вы едете во Францию?

— Я обязана отвечать на этот вопрос?

— Да, обязаны.

— А если это касается моей личной жизни?

— Тогда тем более.

— Хорошо. Во Францию я еду к своему…

— Жениху?

— Этого я не говорила.

— Значит, любовнику?

— Нет, и это слово не подходит. К возлюбленному — хотя, наверное, это звучит старомодно…

— Отчего же… И каким же образом ваш «возлюбленный» передал вам приглашение?

— Он вложил его в письмо.

— Нет, меня интересует, как к вам попало это письмо.

— Ах, это… — Ольга поняла, что он хочет вытрясти из нее информацию про Валерия Павловича. — Но вы же, наверное, и это знаете. Меня вызвали в Москву телеграммой. Назначили встречу. Какая-то женщина, я ее видела первый раз в жизни, передала мне письмо и убежала. Вот и все. Кто она такая и каким образом к ней попало письмо от Мишеля, я не знаю.

— Значит, его зовут Мишель… Так-так…

— Мишель. А вы что, этого не знали?

— Почему же, знали.

— Значит, я не ошиблась — это вы перехватывали его письма ко мне?

— Вы поразительно догадливы. И настолько же любопытны, студентка Коломиец. Пока — студентка.

Ольга вскинула на него глаза.

— А вы меня больше не пугайте. Вы теперь меня ничем не испугаете, ясно? — презрительно процедила сквозь зубы она.

— Это почему же? — приподнял брови лысый.

— Вам действительно интересно?

— Мне все интересно.

— Тогда я вам скажу, но не для протокола, а просто… Потому что я люблю этого Мишеля. И все остальное меня не волнует.

— И даже ваша дальнейшая судьба? — склонил голову набок кагэбэшник.

— Да. Пусть я умру, пусть меня будут считать предателем Родины, но я все равно поеду к нему во Францию. А больше мне сказать вам нечего.

На некоторое время в кабинете воцарилась полная тишина. Было слышно, как на оконном стекле с жужжанием бьется муха, а в раковину за шкафом раз в десять секунд гулко капает вода. Наконец лысый взял со стола пачку сигарет и предложил Ольге:

— Курите?

— Иногда, — ответила она и взяла из пачки сигарету.

Почему-то, глядя в глаза Ольге, лысый майор не думал, что этой девушкой движут меркантильные цели. Впрочем, она ничего не скрывала. Очень вероятно, что она выйдет там замуж за своего Мишеля и не вернется больше в Россию. Майор оглядел ее склоненное к столу лицо с тонкими чертами, точеные плечи. Да, она идеально подошла бы на роль внештатного агента… Но такая не будет сотрудничать с органами. Наверное, именно таких в старые времена сжигали на кострах. Таких же, как эта Коломиец, — до безобразия честных, открытых, непокорных… «Да черт с ней, пусть едет в свою Францию, а то еще возьму грех на душу…» — подумал лысый майор и затушил сигарету.