Я все ждала, когда же Дженни появится в этом разговоре.

– А ты бы хотел полизать ей?

– …потому что при всех прочих равных условиях, а они оба профессионалы, если одного из них назначат, а другого нет… прости, дорогая, ты что-то сказала?

– Как тебе кажется, у нее есть имидж? У Дженни? Сама как на витрине, куча пиара, как ты однажды выразился.

Я вся дрожу, парализующая дрожь проходит по всему телу точным цифровым ритмом раз в две секунды.

– Да я никогда еще не работал ни с кем более настойчивым и целеустремленным, будь то мужчина или женщина. – В улыбке Хью сквозит обожание.

Ты трахаешь ее, трахаешь уже четыре года, я надеюсь на это, потому что не может быть, чтобы ты трахал меня настолько плохо, если только в это время ты не трахаешь кого-то еще…

– У нее есть любовник? – спрашиваю я.

– Она живет с Колином Норманом, – отвечает Хью, безуспешно пытаясь не придать словам «Колин Норман» смысл «маньяк-педофил» или, что еще хуже, «сотрудник с большим количеством больничных дней».

Конечно, вся эта поездка была подстроена. Я знаю, куда мы направляемся. И вот мы въезжаем в знакомый дворик.

– Билл с Молл сказали, что мы спокойно можем заскочить на стаканчик-другой, – объясняет мне Хью.

– Я… э… я.

– Билл что-то рассказывал о том, что он свой кабинет увеличил. Я думал взглянуть.

– Мы почему-то никогда не ходим к моим друзьям!

– Дорога-ая… Билл с Молл – это и твои друзья!

– Мэри… Карен… они тоже были твоими друзьями.

– Ну, эти университетские знакомства; студенческие глупости, дорогая. Жизнь не стоит на месте…

– Я не хочу заходить…

– Ну что с тобой, дорогая?

– Мне кажется, я лучше пойду…

– Пойдешь? Пойдешь куда? О чем ты говоришь? Ты хочешь домой?

– Нет, – шепчу я, – мне кажется, я лучше уйду. Просто уйду. Навсегда. – Мой голос сливается с тишиной.

Уйду от тебя, Хью. Ты играешь в теннис, но живот у тебя все же появляется…

– Ну вот и хорошо, дорогая! Вот молодец! – говорит он, выпрыгивая из машины.

Билл уже в дверях, приглашает нас войти с поддельным удивлением.

– Двойняшки Томсон![27] Как наша прелестная Хизер? Великолепна, как и всегда!

– Хью завидует, – говорю я, рассеянно теребя Билла за пуговицу, – говорит, что твой кабинет больше его. Правда, что ли?

– Ха-ха-ха, – немного нервно смеется Билл, а Хью устремляется дальше, и вот он уже чмокается с Молл, и я чувствую, как чьи-то руки снимают с меня пальто.

Меня передергивает, и я снова начинаю дрожать, хотя в доме тепло. На столе в гостиной накрыто что-то типа фуршета.

– Отведайте знаменитой чесночной пасты от Молл, – зовет нас Билл.

Чувствую, что сейчас мне надо бы сказать Молл: НЕ НУЖНО БЫЛО ТАК БЕСПОКОИТЬСЯ, но сейчас мне все до фени. Я ощущаю, как приходят слова, но их слишком много, и они застревают у меня в горле; мне кажется, что мне придется физически доставать их пальцами. Так или иначе, Хью первым открывает рот.

– Не нужно было так беспокоиться, – улыбается он Молл.

Так беспокоиться. Понятно. Молл отвечает:

– Что вы, какое беспокойство.

Я присаживаюсь, наклоняясь вперед, и замечаю пуговицы на ширинке Билла. Я думаю, что расстегнуть их и посмотреть на его член было бы все равно что развязать мусорный мешок и копаться в его содержимом: вонь ударяет прямо в лицо, когда берешь в руку этот мягкий гнилой банан.

– …и Том Мейсон оговаривает в контракте на обслуживание, что у нас будут аккумулированные штрафные санкции за задержки при поставке, и это, надо заметить, оказало нужный эффект на внимание нашего друга мистера Росса…

– …похоже на нашего Тома, расставить защиту по всем фронтам, – замечает Билл восхищенно.

– Разумеется, наш приятель Марк Росс был совсем не рад такому обороту. Но, как говорится, не все коту Масленица.

– Абсолютно справедливо! – улыбается Билл, и Молл за ним, отчего мне вдруг хочется накричать на нее: чего ты-то улыбаешься, какое тебе дело до всего до этого; но тут он добавляет: – Ой, кстати, я же купил сезонные.

– Отлично!

– Сезонные? – спрашиваю я. – Фрэнки Валли… и Четыре…[28]

– Я купил пару сезонных билетов для себя и для твоего благоверного в Иброкс, на старую трибуну.

– Что?

– Ну, футбол. «Глазго Рейнджерс ЭфСи».

– Да?

– Неплохо проведем денек, – говорит, смущаясь, Хью.

– Но ты же – за «Данфермлайн». И всегда за него был! – Это почему-то злит меня, сама не знаю почему. – Помнишь, ты водил меня в Ист-Энд-парк… когда мы были…

Я не могу закончить предложение.

– Да, дорогая… но «Данфермлайн»… понимаешь, я никогда за них как таковых не болел; они и были-то всего простой местной командой. Сейчас все изменилось, теперь нет местных команд. Мы должны болеть за Шотландию в Европе, за историю успеха Шотландии. К тому же я очень уважаю Дэвида Мюррея и знаю, что они в Иброксе умеют хорошо принять гостей. Парсы… это совсем другой мир… к тому же в душе я всегда был ближе к синим.

– Ты болел за «Данфермлайн». Мы же с тобой ходили. Помнишь, как они проиграли финал «Хибзам» в Хэмпдене. Ты же места себе найти не мог. Плакал, как мальчишка!

Молл улыбается на это, а Хью явно не по себе.

– Дорогая, мне кажется, Биллу с Молл совсем не интересно слушать, как мы спорим о футболе… да ты ведь никогда этим особенно не интересовалась… с чего это вдруг?

С чего это я вдруг?

– Да так, ни с чего… – устало закрываю я тему.

Это последняя капля. Мужчину, который меняет женщин, еще можно простить, но мужчину, который меняет команды… Это значит, что у него нет воли. Это значит, что он стал глух ко всему, что важно в жизни. Я бы не могла жить с таким.

– А Молл приготовила замечательную пасту! Очень вкусно – этот чесночный соус!

– И очень легко, – говорит Молл.

– Прости, Молл, что-то аппетита нет, – говорю я, отщипывая кусочки хлебца. Я почти подпрыгиваю, когда Билл вдруг подлетает ко мне и устанавливает тарелку прямо мне на сиськи.

– У-упс! Служба слежения за крошками! – говорит он, выжимая улыбку на расстроенном лице.

– Новый ковер, – извиняющимся тоном добавляет Молл.

– Мне так неудобно, – слышу я свой собственный голос.

– Давай посмотрим на твой кабинет, Билл, – говорит Хью, подпрыгивая от возбуждения.

Пора уходить.

В конце вечера, когда я умирала в тысячный раз, Билл говорит:

– Хью, по-моему, Хизер не совсем в порядке. Ее знобит и всю трясет.

– Может, у тебя грипп начинается? – спрашивает Молл.

– Да, дорогая, мне кажется, что тебя пора везти домой, – кивает Хью.

Мы приезжаем домой, и я начинаю собирать вещи. Хью даже не замечает. Мы ложимся спать, и я говорю ему, что у меня болит голова.

– О, – отвечает он и засыпает.

Когда он уходит, я только просыпаюсь. Он уже надел костюм и стоит надо мной, а я вся заспанная, и он говорит:

– Тебе пора собираться на работу, Хизер. Ты опоздаешь. Давай, дорогая, бери ноги в руки. Я рассчитываю на тебя!

На этом он уходит.

И я тоже.

Я оставила записку:

Дорогой Хью,

в последнее время у нас не все было в порядке. Это моя вина, я мирилась с переменами в тебе и в нашей жизни уже много лет. Они постепенно копились, и я стала похожа на «вареную лягушку», о которой ты говоришь на своих бизнес-семинарах. Окружение меняется так постепенно, что ты, не замечая, миришься с этим, а потом вдруг видишь, что все уже не то. Я не обвиняю тебя, я ни о чем не жалею, просто все кончено. Бери себе все деньги, дом, вещи и т. д. Я не хочу общаться с тобой, поскольку у нас нет ничего общего, и результатом такого общения будут лишь ложь и разочарование. Я не держу на тебя зла.

Хизер

Внезапно я почувствовала облегчающий приступ злости и приписала:

P. S. Когда мы трахались все эти последние четыре года, мне казалось, что меня насилуют.

Но потом я взглянула на записку и оторвала этот кусочек. Я не хочу начинать все это. Я просто хочу, чтобы это кончилось.

На такси я добралась до железнодорожного вокзала и села в поезд до Хэймаркета, потом на другом такси – до Мэри в Горджи. Я думаю о пластинках, книгах, клубах, наркотиках и свежей краске на холсте. Наверное, и о мальчишках тоже. О мальчишках. Не о мужчинах. Хватит с меня мужчин. Они – самые большие мальчишки на свете.

18. Ллойд

Алли совсем не весело, и причина его раздражения – Вудси.

– Слушай, этот кекс думает, что может залететь сюда, как Грэми Саунес перед сердечным ударом, на чистом коксе, и выдавать содержание «Миксмага», как мы раньше делали с «Нью мьюзикал», когда были помоложе, и все должны типа говорить: «Bay, Вудси, правильно, чувак, вау» – и в очередь вставать лизать его шоколадный торт. Это. Будет. Правильно. Блин.

– Он и сейчас такой, а ты посмотри на него, когда он наконец свою дырку заполучит, – лыбится Монтс.

– Слава богу, тут у него не много шансов, парень, – улыбается в ответ Алли, – а все из-за его высокомерия. Это просто наглость. У него и дырки-то не было уже тыщу лет. А это ой как влияет на самоуважение. Эго-проекция, приятель, вот как парень справляется с вещами. Когда у него появится дырка, он поостынет. Вот к чему все это религиозное дерьмо.

– Ну, надеюсь, так оно и будет. Либо так, либо он так наберется своего траханого высокомерия, что с такими, как мы, и разговаривать не станет. Тогда и проблемы не будет, – заключает Монтс.

– Я бы собрал со всех для него лавэ, слышишь, и заплатил бы шлюшке, чтобы она с ним позанималась, если у него от этого голова на место встанет, – говорит Алли.

– С Вудси все в порядке, – сказал я. Играл с ним на пару утром и потому чувствовал, что мне надо бы заступиться за паренька. – То есть мне пофиг, что он все время несет что-то про диджеев да про клубы. Даже круто, не надо покупать ни «Миксмаг», ни «DJ», он их и так пересказывает. Вот только с религиозным дерьмом этим мне сложно мириться. Но я его за это даже уважаю.

– Да пошел ты, Ллойд, – говорит, отмахиваясь, Алли.

– Не-ет, сначала мне казалось, что это дурь просто. Потом я читал книгу одного кекса, где он пишет про экстази и говорит, что знаком с монахами и раввинами, которые его принимают, чтобы достичь большей духовности.

– Полижи-ка собаке яйца, – ухмыляется Алли, – ты что, парень, хочешь сказать нам, что он и вправду говорил с боженькой на «Резарекшн»?

– Не-е, я говорю, что ему кажется, что говорил, и он верит в это вполне чистосердечно. Поэтому для него это все равно что случилось. Лично я считаю, что он просто обдолбался, зашел в белую комнатку и у него случилась галлюцинация, но ему-то кажется, что все было по-другому. Никто из нас не может доказать обратного, поэтому приходится признать, что для нашего парня все было действительно так, как он говорит.

– Фигня. По этой, блин, логике выходит, что какой-нибудь сумасшедший может заявить тебе, что он считает себя, скажем, Гитлером или Наполеоном, а ты поверишь?

– Не-ет… – говорю я, – вопрос не в том, чтобы верить в чью-то реальность, а в том, чтобы уважать ее. Конечно, если они никому при этом вреда не причиняют.

– А вот здесь ты лицо заинтересованное, Ллойд, ты заступаешься за этого кекса, потому что с ним на пару играешь, а? В «Ректангле». Во вторник вечером! Вот будет прикол, – смеется Алли.

– Да уж точно, не очень-то честно, Ллойд, – насмехается Монтс.

У меня от всего этого начинают нервы пошаливать, и я волнуюсь по поводу своего выступления, блин.

19. Хизер

Мы встречаемся в чайном зале «Карлтон-отеля». У моей матери на лице выражение типа ты-всех-нас-сильно-разочаровала. Удивительно, как я раньше всегда перед ним отступала. И даже сейчас у меня от него странное и неприятное ощущение в груди и в животе, от этого четко очерченного лица с тонкими чертами и напряженными, слегка гипнотизирующими глазами. Обычно этого хватало, чтобы я, поджав хвост, вернулась на место, но не теперь. Я понимаю, откуда дискомфорт. А понимание – семьдесят процентов решения.

– Хью вчера заходил, – говорит она обвиняющим тоном, выдерживая долгую паузу.

Я чуть было не высказалась. Но нет. Запомни: никогда не давай другим манипулировать собой при помощи пауз. Сопротивляйся искушению заполнить их. Выбирай слова. Будь самоуверенной!

– Он был так расстроен, – продолжает мать. – Он говорил – работаешь изо всех сил. Отдаешь им все. Что им еще нужно? Что им нужно? Я могла только ответить, что ни черта я не понимаю, Хью. У нее и было все, сказала я ему. Вот в чем твоя проблема – тебе все подносили на блюдечке, юная леди. Возможно, это наша вина. Мы просто хотели, чтобы у тебя было все, чего мы были лишены…

Голос матери становится ровным и низким. Как ни странно, он начинает оказывать успокаивающий и трансцендентальный эффект. Я чувствую, как уплываю, плыву ко всем местам, где мне хотелось побывать, ко всем вещам, что мне хотелось увидеть… может, у меня еще будет что-то хорошее… счастье… любовь…