Грек насторожился: партнером Яна случалось быть до сих пор лишь по карточному столу. Женщина оценивающе взглянула на молодого человека, – мелькнуло кокетство, подала свою руку, миндально прошептала:

– Очень приятно, можете называть меня Эммой.

– Взаимно, – насколько сумел мягко произнес Александр и, целуя руку, подумал: «В гробу я тебя видел».

– Я оставляю вас, – быстро проговорил Ян и сорвался навстречу вновь прибывшему гостю, наконец-то дошедшему до ресторана лысенькому старику-очкарику в смокинге.

Александр заинтриговано и с необъяснимым для себя нехорошим чувством глядел на сей экспонат музея палеонтологии, когда почтенная пожилая особа предприняла очередную попытку вернуть молодого человека в свое расположение:

– Какие у вас с Яном точки соприкосновения, Саша?

Грек несколько смутился, ибо такая избитая формулировка к их случаю вряд ли могла подойти.

– Игорный бизнес, – улыбнулся он. – Я помогаю вашему сыну набивать его кошелек, опустошая свой.

– Как это мило! – колоратурно прощебетала дама и рассмеялась.

Александр снова вынужденно улыбнулся: к его сожалению, это не было шуткой.

– Здравствуй, Сашенька, – колыхнулось за спиной.

У столика Яна нарисовалась Женя в том самом парчовом платье, свободном, по-небесному легком, но точно и выразительно подчеркивающим фигуру. Она прошлась волнующей походкой, села напротив Эммы. Синие глаза.

– Неделя прошла. Ты не звонил. Как поживаешь?

Александр тоскливой голодной собакой попялился, сглотнул слюну от неположенного куска мяса, притух, умом желая, чтобы она этого не заметила. Пожилая дама высокомерно шлифонула девушку отнюдь невесомым предостережением:

– Вам следовало бы, милая, вести себя попристойнее.

– Дорогая Эмма Владиславовна, мы знакомы с вами всего несколько часов, но все это время я лишь и делаю, что говорю вам «спасибо». Не надоело?

– Я не учу сына жить, – брезгливо отмахнулась дама.

– Может, я научу?

– Не устраивайте скандал, – улыбаясь, прошипела Эмма Владиславовна.

Евгения прищелкнула языком. Александр благоразумно откланялся и сел за соседний столик. Весьма вовремя. Тусовка рассеялась, занимая пиршественные места. Джазовый оркестрик виртуозно скрипнул кодой и смолк. В центре зала восклицательным знаком застыл Ян с хрустальным полуторапинтовым бивнем шампанского.

– Друзья, – значительно произнес он, – я рад видеть вас. Не всех я хорошо знаю, а кого знаю, быть может, плохо помню, – скупо блеснул зубами. – Не мой сегодня день, не этого роскошного нового клуба, где мы собрались. Сегодня ваш день: людей отчаянных и мужественных, умеющих жить и работать. Нас мало избранных! Нас мало славных! Я не буду говорить о силе в союзах. Сила в каждом в отдельности. И в этом сила наша. Я пью за вас, как если бы пил за себя. За ваш праздник! – он осушил рог до дна и с размахом грохнул об пол.

Зал ахнул, зааплодировал, кто-то истерзался в крике «браво!», оркестр взметнул солнечный свинг. Ян прошел к столу.

– Ты неподражаем, сынок! – поцеловала его в щеку Эмма Владиславовна. – С днем рождения.

– С днем рождения! – крикнул некто грузный, сидящий рядом с ней, и захлопал своими мясистыми ладошами.

Столовая майским ливнем, оползнем с Альп, маслом на сковородке, беспорядочно восклицая:

– С днем рождения! – сорвалась.

Ян встретился глазами с Женей. Она мило улыбнулась, подняла бокал.

Звенело стекло, вилки, крахмально хрустела скатерка, шелестел беспечный одобрительный говорок. Потом понеслось: тосты, шутки, танцы и бог весть еще что. Такой это вот был праздник в известном доме по Лиговскому проспекту.

А спустя часа два после своей помпезной речи Ян поддерживал локоток старичка-очкарика при спуске на лестнице. И не было особой нужды осторожничать – гости веселились, музыка играла – но говорили они очень тихо.

– Просвети-ка меня, Янушка, отчего ты так светишься? Скучно стало? – скрипел лягушонок.

– Да нет. День рождения, как обычно: в тесном кругу, вечерком у камина. А это, – брезгливо передернул блондинистый гигант. – Быдлятина. Обопьется – рассосется.

– А тогда расскажи-ка мне, старику, дипломат ты мой драгоценный, почто собрал всех «бензиновых королей»? Если играешь на них, почему не говоришь отдельно с каждым, а сталкиваешь их лбами?

– Ленив я стал, Леонид Степаныч. Ленивый человек и думает по-другому.

– Ой, ленив ли? – прищурился старик. – Темнишь.

Ян засмеялся.

– Времени у меня мало на каждого отдельно. Я здесь человек новый. И с Питером у меня счеты особые. Вот увидели блеск мишуры – пусть сами теперь меня ищут. Это проще.

– Стареем, – протянул Леонид Степаныч, и его круглые очки заволокло ностальгической дымкой.

– Вы еще кому угодно фору дадите!

Они вышли на нижнюю площадку. Миновали фонтан. Ян открыл дверь и пустил старика в маленькую темную бордовую гостиную с тремя кожаными креслами и негаснущим камином.

– И что дадут «бензиновые короли»? – спросил лягушонок.

– Деньги Ташана.

Старик поднял брови – несколько маленьких бесцветных волосин:

– Каким макаром?

– Опала.

– Много?

– Достаточное количество.

– Значит, опять игра?

– Вы же знаете, я не азартен. Только беру, что можно взять.

– Не азартен. Значит одинаково спокойно относишься и к победе, и к неудаче?

– Я забыл, что такое неудача.

– Хм, – Леонид Степаныч уставился на стену, увешанную старинным оружием. – А зачем потревожил старика?

– Нужен человек в банке.

– В каком?

– Пока не знаю.

– А сколько ты предложишь?

– Одну четвертую.

– А того будет?

– Три и сто пятьдесят.

– Ты не скуп. Хорошо посчитал?

– В этом деле не должно быть больше пяти человек. Пятый за вами, Леонид Степаныч.

Лягушонок хихикнул.

– Эх, Янушка! – он постучал тростью о стенку под гравюрой, на которой барс терзал убитого им оленя, не чуя от запаха крови притаившегося в кустах охотника. – Это оригинально!

– Могу подарить.

– Договорились.

– О чем, Леонид Степаныч?

Старик ухмыльнулся, подмигнул своим выцветшим глазом:

– Позвонишь мне, когда сочтешь нужным.

– О’кей. Может, присядем?

Камин дразнился искусственными угольками. Свободным было лишь одно кресло. Второе занимал плоский прямоугольной формы предмет, укрытый бархоткой, а в самом дальнем – напротив – поизломанным буратином разложился человек и, похоже, крепко спал.

– Кто это? – спросил Леонид Степаныч.

– Впервые вижу.

Старик поводил кончиком трости перед самым носом Лескова. Реакции не последовало.

– Аки младенец.

– Но мы довольно громко говорим.

– Милый мой, когда я вламывал на Беломорканале – умирал на пять часов и ничего не чуял, пока не пнут сапогом.

Леонид Степаныч слегка ткнул тростью в бок спящего. Лесков отмахнулся, потом нехотя продрал свои красные, опухшие глаза.

– Доброе утро, молодой человек, – прошамкал старик. – Трудная была ночка?

Евгений сконфужено улыбнулся.

– Извините… Я право… – он развел руками. – Вот, уснул.

Картинка кошмарная: вот так вот проснетесь вы в незнакомом доме, и над вами любопытствующие кругляшки земноводнообразного и настороженные безрадужные стальные зрачки белесого тевтонца.

– Все гости наверху. Вы, дорогой мой человек, не заблудились? – поинтересовался второй.

– Нет, я просто заснул. Мне… предложили идти… к столу…

– Кто?

– Александр Эмильевич, – совсем растерялся Лесков, намереваясь подняться.

– Сидеть, – жестко остановил тевтонец.

Евгений плюхнулся обратно в кресло. Старик переглянулся с Яном:

– Гречишников, что ли?

Ян кивнул.

– Забавная сценка, – подбоченился лягушонок.

– Ты кто?

Лесков сообразил: вляпался – попытался придумать, как бы это все получше объяснить, но язык, к сожалению, закоснел, закостенел, отсох.

– Скверно попахивает, – задумчиво огляделся Ян. – Вот уж не ожидал сюрприза.

Взгляд его остановился на соседнем кресле.

– Это что?

– Э-э… – Лесков протянул к своему творению руку, но на большее его не хватило.

Не дожидаясь объяснений, Ян откинул бархотку и ошарашено уставился на открывшуюся картину. Подкрался лягушонок, вытянул вперед свои тонкие бледные губки. Это был портрет русоволосой девушки с восточными – бессмертных египетских фресок – но пронзительно синими глазами. Ни смеха, ни плача, по-немому разомкнуты губы. Дыхание. Да-да, от портрета веяло бризом, утренней свежестью, он пахнул морем, слышались далекие всплески прибрежной воды. Ветреные волосы девушки рассеянным светом уходили в темноту, в никуда. Манерность отсутствовала. Фотографичность тонула в колдовской дымке. Автор вывернулся: соединил реальное с несбыточным, используя мастерство веков – отрекся от школы… Еще не упомянули о рамке, о-о!.. это был скромный багет, такие не льстят глазу, не тяжелы, идеальны…

– Мне кажется, я узнаю эту очаровательную фемину, – проскрипел, наконец, Леонид Степаныч.

– Да, это она, – воскрес Ян.

– Девушка, что сидела с нами за одним столом?

– Женя.

– Прелестно. Сдается, наш молодой человек как-то с этим связан.

Ян перевел взгляд на Евгения. Лесков откинулся на спинку кресла:

– Я художник. Это моя работа. Я хотел объяснить, но у меня ничего не получалось, извините…

– Это Александр Эмильевич заказал? – поинтересовался Ян.

– Да. Подарок в день рождения.

– Как вас зовут?

– Евгений.

Ян смягчился, покачал головой и вернулся к портрету.

– Но, наша знакомая – блондинка? – уточнил Леонид Степаныч.

– Да, – отозвался Ян. – Только вот этот цвет ей лучше. Когда она вам позировала?

– Я видел ее всего два раза. Рисовал по памяти.

Ян опять покачал головой, на этот раз медленнее.

– Вы большой художник, Евгений. В этом есть свой, неповторимый характер. Это новое слово в живописи.

– Спасибо, – бесцветно ответил Лесков.

– Нет, это вам спасибо! Сколько Гречишников заплатил?

– Но… – Евгений потер лоб. – Я всего лишь… То есть, я хочу сказать, мы об этом не говорили.

– Молодой человек не знает себе цену, – заметил старикашка, блеснув очками.

– В таком случае, оценкой этой картины я займусь сам, – придавил Ян.

– Но это же подарок, Янушка, – вставил Леонид Степаныч.

Именинник даже не заметил, что оставил без внимания его слова.

– Знаешь, как приходит слава? – взглянул в упор на художника. – Вспомни Гоголевский «Портрет». Так вот, я ни за что не дам тебе писать с меня. Мне не понравится то, что я увижу!.. Но эта картина – здесь ошибки быть не может – если я поднимусь в ресторан, выставлю ее там на аукционе… Даже среди этого перепившегося сброда найдутся охотники до настоящего искусства. Кто-то увидит в ней то самое – сокровенное. Кто-то пощеголяет кошельком. Кто-то втянется в азартную игру. Даже какой-нибудь оркестрант из джаз-банда не пожалел бы – пожертвовал сотней-другой долларов, чтобы заполучить сей шедевр! Будьте уверены, его бы купили за пять, за десять… за двадцать тысяч!.. За двести!..

Ян остановился, перевел дух.

– Вы меня поставили в затруднительное положение… Деньги портят человека, а художника они убивают. Сколько ты за нее попросишь?

Лесков поднялся.

– Я очень устал. Если мне позволят, я посплю где-нибудь здесь, пока народ гуляет.

Ян засмеялся:

– Я же говорил – он большой художник! Другие работы есть?

– Что-то есть, я не помню, – соврал Лесков: о своих картинах он помнил все.

Леонид Степаныч растянулся в улыбке, взял портрет в руки, вгляделся, прошептал:

– Лигейя!

– Женя, – не поддержал именинник.

– Евгения.

– Женя, – ярый поборник аскетизма не соглашался. – Где вы работаете, Евгений?

– У Александра на даче. Возвожу интерьеры.

– Фу, как печально. Вот ваше истинное призвание! – указал на портрет. – А дача – это не вечно.

– Я знаю. Но мне надо закончить.

– Что ж, я уверен, мы еще встретимся. Нам будет, о чем поговорить. Вот моя визитка, – Ян достал из пиджака портмоне и протянул Лескову пластиковую карточку.

Потом он принял из рук Леонида Степановича портрет, аккуратно накрыл его и дедом морозом улыбнулся на прощанье. Маленький лягушонок помахал тростью, вышел следом.

А Лесков остался один и в растерянности. Ночью того же дня бедный художник вернулся в Пески. В его кармане лежали на несколько сот жестких зеленых бумажек и кусочек пластмассы с отпечатанными на нем адресом, телефоном, факсом, и-мэйлом и именем: Ян Карлович Хеллер. В мозгу лотерейно вращались непригодные к жизни мысли: что он наделал и что делать теперь? Опустошение. Крах. Другой такой картины ему не написать. Почему он не сделал хотя бы копию?..