Но почему он стоит так близко?

Отхожу на шаг назад и смотрю на того, с кем имею дело. Разумеется, он высокий, я ему по узел галстука. Шатен, почти русый, молодой, светлоглазый. Я шепчу так тихо, чтобы меня мог слышать только он:

— Между нами говоря, мне никогда не нравились лифты, и, если двери долго не открываются, у меня начинают играть нервы, и…

— Нервы?

— Ага…

— Что значит «начинают играть нервы»?

— На моем языке это значит терять равновесие и сходить с ума, — отвечаю, продолжая обмахиваться. — Поверь мне. Мне не хотелось бы видеть себя в таком состоянии. Еще немного, и я начну брызгать слюной и крутить головой в разные стороны, как девочка из фильма «Заклинание». Короче, настоящее представление! — Я еще больше нервничаю и спрашиваю его, чтобы успокоиться: — Хочешь клубничную жвачку?

— Спасибо, — говорит он и берет одну.

Но что самое интересное, он разворачивает упаковку и кладет жвачку мне в рот. Я с удивлением беру ее и, не знаю почему, открываю другую жвачку и угощаю теперь его. Он, улыбнувшись, принимает угощение.

Я смотрю на Мануэлу и на остальных. Они по-прежнему в истерике, бледные и вспотевшие. И поэтому, чтобы самой не запаниковать, я пытаюсь завязать разговор с незнакомцем.

— Ты новенький в компании?

— Нет.

Лифт дергается, и все визжат. И я, конечно. Я хватаюсь за руку мужчины и тяну его за рукав. Когда осознаю, что делаю, моментально его отпускаю.

— Извини… извини.

— Успокойся, все в порядке.

Но я не могу оставаться спокойной. Как я могу быть спокойной, когда мы заперты в лифте? Вдруг я чувствую покалывание на шее. Открываю сумочку и беру зеркало. Смотрю на себя и начинаю ругаться:

— Свинство, свинство! Я покрываюсь пятнами!

Мужчина удивленно смотрит на меня. Я убираю волосы с шеи и показываю ему.

— Когда я нервничаю, у меня на коже появляются красные пятна, видишь?

Он кивает, а я чешусь.

— Нет, — говорит он, хватая меня за руку. — Если будешь чесать, станет еще хуже.

И вдруг наклоняется и дует мне на шею. О боже мой! Как он приятно пахнет и какое удовольствие вдыхать его аромат! Через две секунды я осознаю, что испустила стон.

Что я делаю?

Я закрываю шею и пытаюсь сменить тему.

— У меня два часа на обед, и, поскольку мы до сих пор здесь, я сегодня не поем!

— Полагаю, твое начальство примет во внимание ситуацию и позволит тебе прийти чуть позже.

Это заставляет меня улыбнуться. Он совсем не знает мою начальницу.

— Думаю, что ты много полагаешь, — сгорая от любопытства, говорю: — Судя по акценту, ты…

— Немец.

Я не удивлена. Моя компания немецкая, и здесь каждый день снуют такие вот немцы. И, не в силах удержаться, сморю на него с хитрой улыбкой:

— Удачи в Еврокубке!

И тогда он вполне серьезно пожимает плечами.

— Я не увлекаюсь футболом.

— Нет?!

— Нет.

Я поражена тем, что немцу не нравится футбол, и, гордясь за нашу сборную, бормочу себе под нос:

— Ты не знаешь, что теряешь.

Такое впечатление, что он читает мои мысли. Не меняя выражения лица, шепчет мне на ухо, отчего у меня бегут мурашки по коже:

— В любом случае, выиграем мы или проиграем, мы примем результат.

Сказав это, делает шаг назад и возвращается на свое место.

Может быть, мой комментарий его оскорбил?

Я делаю то же самое и отворачиваюсь, чтобы не видеть его. Смотрю на часы: без четверти три. Вот свинство! Я потеряла сорок пять минут своего обеда и не успеваю попасть в «Випс». А я так хотела пообедать в «Випс Клаб»… Забегу в бар «Альмудена» и съем бутерброд. На большее у меня нет времени.

Вдруг загорается свет, лифт начинает движение, и все находящиеся внутри аплодируют.

Я первая!

Из любопытства я снова смотрю на незнакомца, который позаботился обо мне, и вижу, что он продолжает за мной наблюдать. Обалдеть, при свете он еще выше и сексуальнее!

Когда лифт спускается на первый этаж и двери открываются, Мануэла и девушки из бухгалтерии вырываются, словно табун необузданных и истеричных лошадей. Как я рада, что я не такая. По правде говоря, я немного пацанка. Такой меня вырастил отец.

Выходя, я сталкиваюсь с начальницей.

— Эрик, слава Богу! — говорит она. — Когда я спустилась, чтобы встретиться с тобой, получила сообщение, что ты заперт в лифте, я думала, что умру! Я так беспокоилась за тебя! Ты в порядке?

— В полном, — отвечает мужчина, который только что говорил со мной.

У меня голова идет кругом. Эрик. Обед. Начальница. Эрик Циммерман, шеф, это тот, кому я сказала, что похожа на девочку из фильма «Заклинание», и кому засунула в рот жевательную резинку? Я краснею как помидор и не могу смотреть ему в глаза.

Боже мой! Как же нелепо!

Я хочу смыться как можно скорее, но кто-то берет меня под локоть.

— Спасибо за жвачку… сеньорита?

— Джудит, — отвечает начальница. — Это моя секретарша.

И тот, кто оказался сеньором Эриком Циммерманом, кивает головой и, не обращая внимания на выражение лица начальницы, потому что он смотрит не на нее, а на меня, говорит:

— Значит, это сеньорита Джудит Флорес, не так ли?

— Да, — отвечаю, как дурочка. Как полная идиотка!

Моя начальница, уставшая оттого, что не она в центре внимания, властно хватает его за руку и притягивает к себе.

— Может, сходим пообедать, Эрик? Уже так поздно!

Словно приросшая к полу в вестибюле, я поднимаю голову и улыбаюсь. Несколько секунд спустя этот удивительный светлоглазый мужчина удаляется, но перед тем, как выйти, поворачивается и смотрит на меня. Когда же он исчезает из виду, я вздыхаю и думаю: «Почему я не промолчала в лифте?»

3

На следующее утро, когда я прибегаю в офис, первый человек, которого встречаю в кафетерии, — Эрик Циммерман. Он поднял взгляд и смотрит на меня, но я делаю вид, что не замечаю его. Мне не хочется с ним здороваться.

Теперь известно, кто есть кто, а я всегда считала, что чем дальше от начальства, тем лучше. Хитрец, хитрец… Это правда, что он заставляет меня нервничать. Я интуитивно чувствую, что, спрятавшись за газетой, он наблюдает за мной, изучает меня. Я поднимаю глаза и — бац! Я была права. Быстро выпиваю кофе и ухожу. Нужно работать.

Весь день я встречаюсь с ним в разных местах. А когда он располагается в бывшем кабинете своего отца, который находится напротив моего и имеет смежный архив с кабинетом моей начальницы, мне хочется просто умереть! Он ни разу ко мне не подошел, но я чувствую его взгляд, куда бы ни шла. Я пытаюсь спрятаться за монитором, но это невозможно. Он всегда находит способ встретиться со мной взглядом.

Выйдя из офиса, я прямиком направляюсь в спортивный зал. Час на велотренажере и джакузи снимают накопившийся стресс, я возвращаюсь домой совершенно спокойная и ложусь спать.

Следующие несколько дней происходит все то же самое. Сеньор Циммерман, красавчик шеф, о котором я начала грезить и перед которым стелется весь офис, появляется во всех местах, где я хожу, и это меня нервирует.

Он серьезный, резкий и едва улыбается. Но я замечаю, что он постоянно ищет меня взглядом. Меня это приводит в замешательство.

Проходит несколько дней, и наконец однажды утром я обмениваюсь с ним парой улыбочек. Что я делаю? В этот день он уже не закрывает двери своего кабинета, и ему еще лучше меня видно. Он полностью меня контролирует. Боже, это невыносимо!

Время от времени я встречаюсь с ним в кафетерии, где он за мной наблюдает… наблюдает… наблюдает. Однако когда я появляюсь с Мигелем и ребятами, он сразу же уходит. Какое облегчение!

Сегодня моя занудная начальница засыпала меня сотней бумаг. Она, как всегда, забыла, что Мигель, будучи секретарем сеньора Циммермана, должен заниматься половиной бумаг, по которым мы решаем вопросы.

Во время обеденного перерыва в кабинете появляется предмет моих влажных снов и, пронзив меня взглядом, не стуча, входит в кабинет начальницы, а через пару секунд они вместе выходят пообедать.

Оставшись одна, я немного расслабляюсь. Я не знаю, что происходит между нами, но его присутствие меня будоражит и заставляет кипеть в жилах кровь. Прибрав на столе, решаю сделать то же самое, что и они, — и отправляюсь на обед. Но поскольку меня ждет кипа документов, вместо того чтобы использовать свои два часика, я выбегаю только на один.

Придя в офис, кладу сумку на тумбочку, беру айпод и надеваю наушники. Если мне что-то и нравится в жизни, так это музыка. Мама учила отца, сестру и меня тому, что только музыка укрощает хищников и облегчает невзгоды. Это, среди многих прочих, было ее последней волей, и, может быть, поэтому я обожаю музыку и целый день мурлычу песенки. Стоит мне только включить айпод, я начинаю петь и погрязаю в бумажной суете. Моя жизнь — это копание в бумагах!

Нагруженная папками, вхожу в кабинет Доньи Зануды и открываю нечто похожее на гардероб, который мы используем в качестве архива. Этот гардероб смежный с кабинетом сеньора Циммермана, но я знаю, что его нет, поэтому расслабляюсь и начинаю раскладывать папки, напевая:

Дарю тебе свою любовь, дарю тебе жизнь, Несмотря на боль, только ты вдохновляешь. Мы не идеальны, мы противоположные полюса. Я сильно люблю тебя, иногда ненавижу. Дарю тебе свою любовь, дарю тебе жизнь, Подарю тебе солнце, если только попросишь. Мы не идеальны, мы противоположные полюса. Пока я рядом с тобой, всегда бы пыталась Я бы все отдала?..

— Вы отвратительно поете, сеньорита Флорес.

Этот голос. Этот акцент.

Испугавшись, я роняю папку. Наклоняюсь, чтобы поднять ее, и, бац, натыкаюсь на него головой. На сеньора Циммермана. На моем лице смятение из-за совершенных мной ляпов перед этим супермегашефом! Я смотрю на него и, снимая наушники, бормочу:

— Прошу прощения, сеньор Циммерман.

— Все в порядке. — Он трогает мой лоб и просто спрашивает: — Ты хорошо себя чувствуешь?

Качаю головой, подобно игрушкам, которые сидят на заднем сиденье машины. Он уже второй раз меня спрашивает, в порядке ли я. Какой он милый! Не в силах устоять, сканирую его глазами: высокий, волосы темно-каштановые с русыми прядями, тридцать с небольшим, жилистый, голубые глаза, глубокий и сексуальный голос… Короче, идеал.

— Жаль, что я вас напугал, — добавляет он. — Я не хотел.

Я опять киваю головой, как кукла. Я, наверное, похожа на дурочку! Поднимаюсь с папкой в руках и спрашиваю:

— Сеньора Санчес вернулась с вами?

— Да.

Я удивлена, ведь я не слышала, как она вошла в кабинет. Хочу выйти из архива, но немец берет меня за руку.

— Что ты пела?

Этот вопрос застает меня врасплох, я чуть не подпрыгиваю: «А почему это тебя интересует?» Но, к счастью, я сдерживаю свой порыв:

— Песню.

Он улыбается. Боже мой! Какая улыбка!

— Я знаю… Мне понравились слова. Что это за песня?

— «Черное и Белое» Малу́, сеньор.

Но мои слова ему, кажется, нравятся. Он что, смеется надо мной?

— Теперь, когда ты знаешь, кто я, ты называешь меня сеньор?

— Прошу прощения, сеньор Циммерман, — разъясняю я профессиональным тоном. — Я не узнала вас в лифте. Но теперь, когда уже знаю, кто вы, думаю, что должна обращаться к вам должным образом.

Он делает шаг вперед, а я назад. Что он делает?

Он делает еще один шаг ко мне, а я, пытаясь отойти назад, натыкаюсь на полку. Я в ловушке. Сеньор Циммерман, сексуальный тип, которому несколько дней назад я сунула в рот клубничную жвачку, сейчас почти навис надо мной и наклоняется так, что его лицо оказывается напротив моего.

— Мне больше нравилось, когда ты не знала, кто я, — шепчет он.

— Сеньор, я…

— Эрик. Мое имя — Эрик.

Смущенная и взволнованная тем, что со мной делает этот гигант, глотаю комок эмоций.

— Мне жаль, сеньор. Но я полагаю, что это будет неправильно.

Не спрашивая моего разрешения, он вытягивает ручку, которая удерживала пучок волос, и мои прямые темные волосы падают на плечи. Я смотрю на него. Он смотрит на меня. Это длится долгое время, и слышно лишь наше прерывистое дыхание.

— Ты проглотила язык? — спрашивает он, прерывая молчание.

— Нет, сеньор, — отвечаю я, чуть ли не падая в обморок.

— Тогда куда подевалась та остроумная девушка из лифта?

Я собираюсь ответить, но слышу голоса начальницы и Мигеля, которые входят в кабинет. Циммерман прижимается ко мне и приказывает молчать. Не понимаю, почему, но я подчиняюсь.

— Где Джудит? — спрашивает начальница.

— Я почти уверен, что она в кафетерии. Наверное, пошла за кока-колой. Она еще не скоро вернется, — отвечает Мигель и закрывает дверь.