— Вообще-то я хотел поговорить с вами, — сказал я.

Он допил, поставил бокал на стол, изобразил улыбку радушного русского барина-сибарита и сказал, параллельно закусывая лимонной долькой:

— Милена, душа моя, пойди помоги Людочке на кухне.

Несколько секунд она, скосив глаза, с недоуменной злостью смотрела на родителя (к тому времени я уже знал, что Милена бывает и злой), затем фыркнула, с ленивой грацией пантеры поднялась с кресла, обогнула старенький концертный рояль, занимавший полкомнаты, и резко, с места включив вторую скорость, исчезла. Ее отец, выглянув за дверь, сообщил:

— А подслушивать нехорошо, душа моя.

В коридоре послышалось еще одно фырканье и шаги удаляющейся Милены. Тем временем я вновь наполнил бокалы на одну треть. Я не знал, с чего начать, но он неожиданно помог мне:

— Раз Милена уже живет у вас э-э... дома — значит, у вас с ней... совсем уж... серьезные отношения, — то ли вопросительно, то ли утвердительно сказал он.

— Ну, выходит, так, — согласился я, и мы еще раз чокнулись.

— Зачем вам это нужно? У меня тут учениц куча приходит ее возраста — сольфеджио там и все такое, — тут он понизил голос. — Не без того... иногда то одну, то другую вдую, когда жены нету дома... — папаша Милены хихикнул. — Надеюсь, вы меня не заложите?

— Нет, что вы.

— Потрахаться — да, а больше — ни-ни. Милена в таком возрасте, когда все они начинают этим заниматься. Времена такие пошли, тут уж ничего не поделаешь, так уж лучше пусть со взрослым мужчиной, чем с однолетками безмозглыми. Со взрослым хоть не заразится, не забеременеет — у вас же, наверное, хватает ума предохраняться? Я современный человек. Я не осуждаю. Просто не понимаю. У мужчин нашего возраста — мы ведь примерно сверстники с вами, как я понимаю? — такие соплячки могут быть только любовницами, а не...

Появилась Милена и застыла, прислонясь к косяку:

— Люда сказала, что сама справится.

— Вы курите? — спросил он, доставая сигареты.

—Да.

— Милена, душа моя, мы пойдем во двор подымить.

* * *

Мы дымили в беседке, увитой виноградом.

— Бабушка Милены покончила с собой?

— Да, — просто сказал он.

— А мама Милены, как я понимаю, немного... не в себе? » Он заметно оживился:

— Не напоминайте мне про эту дуру и психопатку! — с каждой новой фразой его горячность возрастала лесенкой. — Она... она истерзала меня! Она мне всю жизнь искалечила! Я терпел столько лет ради дочери! А потом все — терпение лопнуло! .

— В общем, наследственность у Милены — по материнской линии! — та еще...

— Да, — вздохнул он. — Что верно, то верно.

— Ваша дочь замечательный человечек. Второй такой нет. Милена безусловно — личность. Это такая редкость.

— Да, вы правы.

Взгляд его наполнился ласковостью и довольством. Папаша Милены смотрел на меня, как кот на сметану. Ошейник его немного смущал меня. Первый раз в жизни столкнулся с мужчиной, который носит шейный платок. Такой синенький в белую звездочку. Напоминает фрагмент американского флага. Нечто подобное я раньше видел только в фильмах про ковбоев. Ему бы еще стетсоновскую широкополую шляпу с вентиляционными дырочками для полноты картины.

— Но вот что меня тревожит... — продолжил я. — Это ее тяга к уединению, к бегству от людей — бродить по вечерним пляжам, по ночным улицам, закрыть шторы в солнечный день, забиться в уголок, обнять вот так колени. Потом эти ее вспышки ярости, разговоры о самоубийстве...

— Не понял...

— Я прошу вашей помощи. Вдвоем нам легче будет убедить ее показаться врачу. Она не хочет. Милена проявляет признаки той же болезни, что и у ее матери, и у бабушки...

— Какому врачу?

— Психиатру.

Потянулась пауза, он вглядывался в меня.

— Вы хотите сказать, что моя дочь ненормальная?! — шепотом, не предвещающим ничего хорошего, начал он. Его голос стал постепенно крепнуть, приобретая патетические нотки. — Что у меня дочь сумасшедшая?! Вы пришли оскорблять меня?!

* * *

Милена то и дело забегала вперед и смешно пятилась, радостно что-то щебеча, потом, будто опомнившись, уморительно чинно брала меня под руку и, немного важничая, шагала рядом «как солидная женщина». Вдруг загрустила. К тому времени я уже привык к быстрым сменам ее настроения.

— Представляешь, я так переживала, когда папка от нас ушел, ну, завел новую семью. Теперь — вроде папа у меня есть. А все-таки это уже не то... Я должна туда позвони-ить по телефону... предупредить, спросить разрешения... прежде чем прийти... Понимаешь?

— Да, — сказал я.

— Я лишняя там у них... Люда купила колготки, они ей оказались малы, пытается подарить их мне, а я не могу взять. Она говорит — это же на деньги твоего отца куплено, не на мои, возьми. А я все равно не могу... Понимаешь?

— Она отобрала у твоей матери мужа, а у тебя отца.

— Да, точно, ты так хорошо выразил! Разлучница! Раз-луч-ни-ца! — Милена почему-то засмеялась, и невозможно было уяснить, то ли она осуждает отбиралыциц чужих мужей, то ли с издевкой копирует слова какой-то желчной старухи-соседки. Тут она вновь опечалилась. — Хотя я понимаю папку, он и так маму долго терпел. Орала на него каждый день за что попало... Что на меня, что на папу — маме все равно на кого кричать — кто под руку подвернулся... А Люда спокойная; конечно, папке с ней лучше...

— Слушай, а зачем ты мне соврала, что твой отец разведчик?

— Ой! — она закусила губу. — Ну, вообще... я никогда не вру... то есть, ну, я тебе уже говорила — я фантазирую. Ну, то есть вру. Но понимаешь, когда я ничего не выдумываю — мне скучно жить... А как тебе мой папка? — она взяла меня под руку — тонус ее вновь поднялся.

— «Милена, душа моя, пойди помоги Людочке», — елейно передразнил я. — «А подслушивать нехорошо, душа моя», «Милена, душа моя, мы пойдем во двор подымим»...

— Не смей так говорить о моем отце! — внезапно вспыхнув, стала орать Милена.

— Как?

— Так!

— Как «так»?

— Вот так, как ты говоришь!

— А как я говорю?

— Нехорошо! Еще раз так скажешь!..

— Как?

— Еще раз так скажешь — «Милена, душа моя»!..

— Я не буду больше никогда говорить «Милена, душа моя».

— Ах, ты!.. Дурак!..

Мы уже остановились, кричала она в полный голос, на нас оглядывались прохожие, лицо Милены было искажено до неузнаваемости, челюсть у меня отвисла до пупка, какая-то бабка с кошелками остановилась неподалеку и с наслаждением принялась подслушивать, делая вид, будто рассматривает небо.

— Почему мы идем пешком?! — продолжала кричать Милена, да еще с какими-то визгливыми нотками.

— День какой хороший, отчего ж не пройтись на свежем воздухе?

— Почему ты не взял свою машину?! Сэкономить решил на бензине, да?!

— Я ведь пошел к твоему отцу с бутылкой коньяка. Как бы я выпивши сел за руль?..

— Так что, ты не можешь взять такси?!

— Так здесь же совсем близко, мы быстрее пешком дойдем...

— Тебе жалко потратиться на такси, да?!

— Давай ловить такси.

— Куда мы идем?

— Послушай, здесь одностороннее движение.

— Но нам же в ту сторону!

— Но здесь все машины идут в эту сторону. Надо ловить на той стороне.

— Что ты ко мне все время придираешься?! Я все у тебя делаю не так! Все не так! Не так! Что ты меня все время учишь?! Не надо меня строить! Не так свитер сложила, не так положила!..

— Это уж ты меня явно путаешь со своей мамашей. Ни про какой свитер я тебе вообще никогда ничего не говорил.

— Опять я все не так у тебя говорю!.. Видишь, ты даже остановить машину не в состоянии!.. — тут она вдруг разрыдалась.

— Так это же «скорая помощь» была.

— Видишь, тебе даже «скорая» останавливаться не хочет!.. — Я обнял Милену за плечи. — Тебе жалко денег на такси-и!.. — заскулила она сквозь слезы и прижалась ко мне.

— Не жалко, — сказал я. Самое смешное, что в это время мы как раз садились в остановившийся по моему знаку таксомотор.

— Жалко-о-о!.. — она безутешно голосила, пискляво подвывала, как левретка, которой наступили на хвостик сапожищем.

— Нет, не жалко, — сказал я и назвал шоферу свой адрес.

— Жалко-о...

— Ладно, пусть будет по-твоему — жалко, — согласился я и поводил рукой перед ее лицом — безрезультатно, зрачки не реагировали.

— Ну, вот, а ты спорил. Ты — жадина...

— Я жадина.

— Жадина.

* * *

У меня дома Милена сбросила туфли, оставшись в заштопанных носочках, поспешно улеглась, не раздеваясь, на кровать, свернулась клубочком и чуть слышно сказала, закрыв глаза, с просительными интонациями маленького ребенка:

— Я только немножко полежу, пять минуток, отдохну, а потом опять смогу с тобой ссориться, кричать...

Сев на край постели, я укрыл ее пледом, она тотчас ухватила мою руку, прижалась к ней щекой, прошептала: «Я тебя обожаю» — и моментально заснула. Через некоторое время я попытался высвободить свою ладонь, но Милена, не просыпаясь, издала жалобный протестующий звук.

Так я и сидел, боясь пошевелиться.

* * *

Утром я, как обычно, подвез Милену на занятия. Шли последние недели ее очень среднего образования. Она выпорхнула из моей «девятки», послав мне на ходу воздушный поцелуй, и зашагала к школе, к тому времени уже переименованной в гимназию (что, впрочем, на качестве обучения никак не сказалось, по крайней мере, в лучшую сторону), помахивая портфельчиком, в клетчатой юбочке и белых гольфах.

За углом я затормозил и вылез из машины.

Я стоял, прислонившись к каменному забору, пока в большом, искажающем мир зеркале для водителей трамвая снова не увидел клетчатую юбку.

Я оторвал свои лопатки от стенки и скрестил руки на груди — Наполеон на острове Эльба вперемешку с картиной Репина «Не ждали». Милена тоже замерла и стала смотреть в отражение, как я смотрю на ее отражение.

Потом она вышла из-за угла, виновато понурив голову, правда, на секунду приостановившись, поправила прическу перед фантасмагорическим зеркалом.

— Первый урок отменили, учительница заболела. Я решила пройтись.

— Кого ты думаешь обмануть, родная?

— Как ты меня назвал — «родная»? — оживилась она.

— Не цепляйся к словам. Ты уже больше недели прогуливаешь занятия. Думаешь, я не знаю?

— Откуда? А, эта вр-редина Анна Илларионовна меня заложила?

— Не важно, как узнал.

— Ой, ну, я уже не могу учиться, — она наморщила носик, и лицо ее приобрело капризное выражение. — Эта алгебра меня достала! Я в ней ни бельмеса не понимаю, как дура, только зря юбку просиживаю.

— Почему «как дура»?

— Ну, просто дура. Все равно тройку поставят. Мне больше и не надо. У меня от алгебры голова болит! И от химии! И от физики!

— Убоялась бездны премудрости?

— У меня голова болит!

— Как же ты будешь в институт поступать?

— Ну, не поступлю. Пойду в киоск сигаретами торговать.

— Но ты ведь так не думаешь, — многозначительно проронил я.

Так мы стояли и смотрели один другому в глаза. Мы вообще тогда часто вглядывались друг в друга.

— Придется тебя выпороть, — констатировал я.

— А какое ты имеешь право меня бить? Ты кто мне — отец?!

— Сейчас я тебе покажу право, — пообещал я.— И право, и лево...

— А чего ты за мной шпионишь? Шпион!

— Сейчас ты у меня получишь, — пасмурно сказал я, демонстративно расстегивая ремень.

— Ой, мамочка! Ты не имеешь права меня бить! Шпион!

— Кто шпион? — раздался рядом мужской голос.

Увлеченные перепалкой, мы и не заметили, как к нам подошел недремлющий сержант милиции.

— Он шпион! — быстро заявила Милена.

— Попрошу ваши документики, гражданин. Девушка, вам знаком этот человек? Милена быстро взяла меня под руку, прижалась ко мне, голову на мое плечо положила и заулыбалась:

— Так это же мой папа!

— А-а, — сказал сержант. — Ну... и он шпион?

— Шпион, — молниеносно подтвердила Милена. — ЦРУ.

Некоторое время милиционер перетаптывался с ноги на ногу, не зная, что сказать, как уйти. Потом вздохнул и поинтересовался:

— Извините, у вас сигаретки не найдется?

— Да, пожалуйста, — сказал я.

— Спасибо, — сказал он, прикуривая, и улыбнулся. — Хоть хорошо у вас платят там, в ЦРУ?

— Нормально, не жалуемся.

— Вам больше там шпионы не нужны?

— Нет, — сказал я. — Штат полностью укомплектован.

— Жаль...

После того, как он начал показывать нам свою удаляющуюся спину, Милена некоторое время еще стояла, прижавшись ко мне. Затем подняла голову с моего плеча и принялась изучать мою физиономию. Со вздохом сожаления оторвала свой бок от моего, потом отпустила мой локоть, отошла, откашлялась, стараясь не глядеть мне в лицо, зачем-то одернула юбку, поправила кофточку, затем стала подтягивать гольфы. Подумав, решила перевязать шнурки на своих туфлях.