Около пятнадцати лет назад мы всей семьей гостили в Тироле у известной писательницы.

— Не смешно ли, — сказала она однажды, — что я не написала ни единого слова, пока мне не стукнуло сорока.

— Просто не верится, — согласились мы.

На следующий день во время прогулки в живописную долину мы увидели небольшую церквушку, открывшуюся взгляду на одном из лесных холмов.

— Давайте поднимемся туда, — сказала наша хозяйка. — Это интересное место.

Так оно и было. Старое здание выглядело весьма необычно для нашего времени. Сверху, откуда-то с крыши, свисала веревка от колокола. Шутя, я ухватилась за нее, пытаясь извлечь оттуда какой-то звук и, глядя на подругу, сказала:

— Хочу после сорока лет тоже стать писательницей!

Конечно, это была шутка, и я слегка смутилась, увидев, что на ее лице нет и тени улыбки. Вместо этого она как-то странно посмотрела на меня и спросила:

— Вы знаете эту историю?

— Какую? — поинтересовалась я, отпуская веревку.

— Говорят, — сказала она, — что раз в сто лет, если кто-нибудь позвонит в этот колокол и загадает желание, то оно, каким бы ни было, обязательно исполнится, при условии, что человек, загадавший его, не будет знать об этой легенде. Жители долины называют этот колокол «колоколом желаний».

— Я ничего не знала об этом, — ответила я.

Это было пятнадцать лет назад.

Работая над этой книгой, рассказывающей о нашей семье, я вдруг удивилась, подумав, как много любви — настоящей, искренней любви — вмещает в себя короткий промежуток времени, именуемый человеческой жизнью. И первейшая — любовь Господа к нам, его детям, путеводная, хранящая от зла любовь Отца. И так как только любовью воздается за истинную любовь, чаша сия не миновала и нас.

В бытность нашу певцами, жизнь была подобна одной непрерывной песне. «Спой новую песнь во славу Господа» — поет Кинг Дэвид в одном из своих псалмов. «История певцов Трапп» — это гимн любви и благодарности к Небесному Отцу в его Божественном Провидении.

Стоу, штат Вермонт.

Троица, воскресенье, 1949 год.

Часть первая

АВСТРИЯ

Глава I

ВРЕМЕННО ОТПУЩЕНА

Кто-то осторожно потряс меня за плечо. Оторвавшись от тетрадей своих учеников, которые проверяла, я подняла глаза на доброе, морщинистое лицо мирской сестры.

— Преподобная Мать-настоятельница ожидает вас у себя, — шепотом проговорила она.

Не успела я закрыть рот, который разинула от удивления, как дверь уже затворилась за ней. Мирским сестрам не разрешалось разговаривать с кандидатками в послушничество.

Я не могла поверить своим ушам. Мы, кандидатки, видели Преподобную Мать-настоятельницу лишь издали, со своего места в церковных хорах. Мы были низшими из низших, живя на самом краю монастыря, нося черные одежды, и с нетерпением ожидая своего принятия. Я только что закончила Государственные курсы совершенствования подготовки преподавателей в Вене и должна была получить диплом, прежде чем тяжелые двери монастырской ограды закроются за мной — навсегда.

Я никогда не слышала, чтобы Преподобная Мать-настоятельница вызывала к себе кандидаток в послушницы. Что бы это значило? Она жила далеко, на противоположном конце монастыря, и я отправилась туда самой окольной тропкой, чтобы успеть по дороге обдумать ситуацию.

Несомненно, я выглядела в монастыре белой вороной. В голове у меня никогда не было дурных мыслей, но воспитание было под стать скорее озорному мальчишке, нежели молодой леди. Снова и снова наша наставница бранила меня за то, что я не могла подняться по лестнице, не перепрыгивая через две-три ступеньки; за то, что я не могла спуститься вниз иначе, чем съезжая по перилам; за то, что я постоянно что-нибудь насвистывала в стенах, которые, по ее словам, никогда не слышали свиста; и за то, что я, словно мальчишка, скакала через трубу на крыше школьного крыла монастырской постройки, что, безусловно, не подобает делать тому, кто готовится принять послушничество в Священном Ордене Святого Бенедикта. Я всем сердцем соглашалась с ней, но, не в силах удержаться, каждый день продолжала совершать множество новых проступков.

«Вот, наверное, в чем дело», — думала я, медленно спускаясь по извилистой тропинке, протоптанной монахинями, к старому мощеному булыжником дворику, с одной из стен которого на проходивших взирало огромное распятие, а напротив, над святым источником возвышалась статуя Святой Гертруды, — основательницы нашего монастыря. Так же медленно я вошла под арку с другой стороны двора.

Несмотря на терзавшее меня беспокойство, я снова почувствовала сказочную прелесть этого прекрасного места. Тысячу двести лет насчитывал Ноннберг — первый монастырь бенедиктинок в Северных Альпах, место неземной красоты. Буквально против воли я задержалась на мгновение, чтобы бросить любопытный взгляд на серую монастырскую стену, построенную в восьмом столетии, а потом ступила на спиральную лестницу, которая вела в комнату Преподобной Матери-настоятельницы.

Поднявшись, я робко постучала в тяжелую дубовую дверь, настолько толстую, что едва расслышала прозвучавшее из-за нее «Ave», которым у бенедиктинок заменялось «войдите».

Я впервые была в этой части монастыря. Массивная дверь отворилась внутрь большой комнаты со сводчатым потолком, опиравшимся на простую, но изящную колонну. Такие потолки были почти во всех монастырских комнатах. В окна, везде, даже в школьном крыле, были вставлены цветные стекла. В этой комнате рядом с окном стоял большой письменный стол, из-за которого навстречу мне поднялась маленькая тонкая фигура, с золотым распятием на груди.

— Мария, дорогая, рада вас видеть!

«О, этот мягкий добрый голос!» — У меня упал камень с души. — Как могла я волноваться? Преподобная Мать-настоятельница совсем не была похожа на человека, способного поднимать шум из-за мелочей вроде моего свиста. В сердце у меня зародилась слабая надежда, что, возможно, она назовет мне точную дату приема.

— Садитесь, дитя мое. Нет, сюда, ближе ко мне.

После минутного молчания она взяла меня за руки и, внимательно посмотрев в глаза, спросила:

— Скажите, Мария, какой самый важный урок вы получили в нашем старом Ноннберге?

Без колебаний я ответила, глядя прямо в ее красивые темные глаза:

— В этом мире нам важно лишь одно — познать волю Господа и следовать ей всегда и во всем.

— Даже если это неприятно, трудно, порой очень трудно? — она сжала мои руки.

Я подумала, что она имеет в виду уйти из мира и отказаться от его благ.

— Да, Преподобная Мать, даже тогда и всем сердцем.

Отпустив мои руки, она откинулась в кресле.

— Так вот, Мария, Господь велит вам покинуть нас. Только на время, — поспешно добавила она, увидев немой ужас в моих глазах.

— П-п-покинуть Ноннберг? — я заикалась, из глаз полились слезы. Остановить их было выше моих сил. Преподобная Мать сидела рядом, обнимая меня за плечи, которые тряслись в такт всхлипываниям.

— Вы сами знаете, что ваши головные боли усиливаются с каждой неделей. Доктор считает, что вы поторопились сменить ваши альпинистские восхождения на уединение в монастырских стенах. Он советует не менее, чем на год отправить вас куда-нибудь, где вы сможете спокойно привыкнуть к такому образу жизни. Мы так и сделаем. На будущий год, в июне, вы вернетесь обратно. Чтобы больше не покидать нас.

«В июне! О, Господи — ведь был только октябрь!»

— Случайно сегодня нам позвонил некий барон фон Трапп, отставной капитан австрийского военно-морского флота. Ему нужна учительница для дочери. У девочки слабое здоровье. Сегодня после полудня вы отправитесь туда. А сейчас встаньте на колени: я дам вам свое благословение.

Я преклонила колени. Маленькая тонкая ручка сотворила крест над моим лбом. Я поцеловала кольцо на ее пальце и, хотя слезы слепили меня, в последний раз посмотрела в эти незабываемые глаза, казалось, таившие в себе следы как великих страданий, так и былого счастья. Я не могла произнести ни слова.

— Теперь идите и всем сердцем следуйте воле Господа.

Все кончилось.

Через несколько часов я уже сидела на зеленой скамейке под старыми каштанами в Зальцбурге, ожидая автобус, который должен был доставить меня в Айген. В одной руке я сжимала клочок бумаги, на котором было написано: «Капитан Георг фон Трапп, вилла Трапп, Айген, Зальцбург», в другой держала ручку стоявшей рядом старомодной кожаной сумки, в которой была моя мирская собственность, преимущественно книги. Под мышкой держала гитару. Я купила ее несколько лет назад на первые самостоятельно заработанные деньги и брала с собой во все путешествия и походы через Альпы, даже к подножию священного Ноннберга. Теперь она отправилась в изгнание вместе со мной.

Все произошло так быстро, что я еще не успела прийти в себя. Сидя на скамейке, я пыталась прокрутить в памяти события нескольких последних часов, промелькнувших как дурной сон. Когда я вернулась от Преподобной Матери-настоятельницы, наша наставница, фрау Рафаэла, уже ждала меня в комнате для будущих послушниц, держа в руках мою одежду. Год назад, при поступлении в монастырь, я сменила свой австрийский костюм на черное платье и черную мантию кандидатки. За этот год мои вещи отдали кому-то, у кого возникла необходимость в мирском платье, и я была допущена к принятию. Я заметила, что фрау Рафаэла выглядела слегка смущенной. Она растерянно смотрела на одежду в своих руках, принадлежавшую другой послушнице, явно ниже и полнее меня. Она выбирала ее сама. Я покорно приняла из ее рук старомодное голубое платье со смешными рукавами и воротником. Мне пришлось трижды надевать его, чтобы понять, где перед, а где спина. Последней я нахлобучила кожаную шляпку, — настоящий пожарный шлем. Она сразу съехала мне до самых бровей, и я была вынуждена сдвинуть ее вверх, чтобы взглянуть на фрау Рафаэлу, когда та сказала:

— Дай мне посмотреть на тебя.

Она отступила назад, ее глаза заскользили по шляпке, голубому платью, черным чулкам и тяжелым черным туфлям. Она одобрительно кивнула.

— Очень красиво, очень элегантно.

Фрау Рафаэла не первый год носила черные одежды монахини: она простилась с миром не менее тридцати лет назад. Я чувствовала, что должна напоминать ей леди времен ее молодости.

Затем последовали инструкции: я должна вернуться в монастырь сразу по окончании отпущенного времени; помня советы доктора, я не должна пренебрегать физическими упражнениями, но и не злоупотреблять ими; наконец, я должна всегда помнить, что мой дом — Ноннберг, и я только временно отпущена в мир.

Сердце мое пронзила боль, когда я прощалась с тремя другими кандидатками — своими соседками по большой светлой комнате с окнами, выходившими на зеленую долину реки Зальцах. Пока фрау Рафаэла писала на клочке бумаги адрес, по которому мне предстояло отправиться, я окинула прощальным взглядом наше просторное жилище с шестью окнами с белыми занавесками, большим столом посреди комнаты и огромной старомодной печкой, приносившей нам тепло и уют в суровые зальцбургские зимы. Как счастлива я была здесь! Сколько пройдет времени, прежде чем я снова вернусь сюда?! Но выведенная над дверью старинными буквами древняя полуистершаяся надпись «Да исполнится воля Твоя», напоминала мне о моем долге.

Слова прощанья, напутственное благословенье, пальцы в последний раз погрузились в оловянную кружку со святой водой. Потом я постояла на коленях на хоровой решетке, опустив глаза на главный алтарь, моля Господа послать мне силы. Старая дубовая дверь распахнулась с капризным скрипом, как будто не желая отпускать младшую дочь Ноннберга обратно в жестокий мир, от которого столько времени оберегала ее. Когда я ступила из мрачного прохода под аркой на землю прилегавшего к монастырю многовекового кладбища, взгляд моих глаз, полуослепших от слез и яркого дневного света, упал на старую истершуюся надпись на могильной плите: «Пути Господни неисповедимы».

* * *

Потом я оказалась на дороге, ведущей вниз с горы, где Святая Гертруда в восьмом веке основала храм Господен. Высеченный в скале, с огромными стенами в основании, девяти футов в толщину, это был настоящий замок. Там, где фундамент выдавался из горы, в камне была вырублена небольшая терраса. Здесь я ненадолго остановилась, с интересом глядя в глубокую пропасть, из которой почти на триста футов вверх круто поднималась огромная скала. У ее подножия, покрытого густым лесом, ютились маленькие домики Зальцбурга. Я была сейчас выше самых длинных церковных шпилей. Бросив взгляд, я проследила глазами серебряную ленту реки Зальцах. Где-то там, среди гор, откуда она несла свои воды, должен быть Айген — цель моего путешествия.