Папа ни разу не зашел навестить меня, пока я болела, потому что заботу о больных детях он считал исключительно женским занятием. Кроме того, я была уверена, что папа всегда очень занят делами на плантациях, чтобы они приносили хороший доход. Поэтому, если он не уединялся в своем кабинете, изучая конторские книги, то находился где-нибудь на ферме, наблюдая за работой, или посещал магазины, где продавали наш табак. Мама была недовольна этими частыми поездками в Лангбург или Ригмонд, так как подозревала, что папа предпринимает эти поездки для того, чтобы поиграть в карты с какими-нибудь аферистами. И я не один раз слышала, как родители ссорились по этому поводу.

У папы был вспыльчивый характер, и такие ссоры обычно заканчивались тем, что папа швырял чем-нибудь в стену или хлопал дверьми, а мама выходила из комнаты в слезах. К счастью эти ссоры были нечасты, а если и случались, то были подобны летним грозам: такие же неистовые и бурные, но не продолжительные, которые быстро проходили, и вновь воцарялось спокойствие.

Через три дня было решено, что я почти выздоровела и могу вернуться в школу. Однако мама настояла, что хотя бы в этот день Генри запряжет экипаж и отвезет меня. Эмили, конечно, осталась недовольна этим.

– Когда я болела в прошлом году, меня никто не отвозил в школу, – возмутилась она.

– Но у тебя было много времени, чтобы восстановить силы, – ответила мама. – И тебя не нужно было везти, Эмили, дорогая.

– Нет, нужно было. Я ужасно устала, когда шла в школу, но я не жаловалась. Я не хныкала и не плакала, как маленький ребенок, – настаивала Эмили, глядя на меня через стол злыми глазами. Папа с шумом свернул газету. Мы ждали десерта и кофе. Он с упреком взглянул на Эмили поверх газеты, и этот взгляд, казалось, обвинял и меня в чем-то.

– Я могу идти пешком, мама, – сказала я.

– Ну, конечно, можешь, дорогая, но нет смысла подвергать себя опасности вновь заболеть.

– Ну, а я не собираюсь ехать в повозке, – вызывающе сказала Эмили. – Я не младенец.

– Пусть она идет пешком, если хочет, – подытожил папа.

– О, Эмили, какой же временами упрямой ты бываешь безо всякой причины! – воскликнула мама.

Эмили не ответила, и на следующее утро подтвердила свои слова. Она вышла из дома немного раньше обычного и пошла так быстро, как только могла. Генри ждал меня перед домом с повозкой, запряженной лошадьми, а Эмили к тому времени уже ушла далеко. Я села рядом с Генри, и мы отправились, выслушав мамины предостережения.

– Не снимай свитер, Лилиан, дорогая, и не стой на улице слишком долго в перерыве.

– Да, мама, – ответила я. Через несколько минут мы увидели Эмили. Она шагала быстро, опустив голову и сильно наклонившись вперед. Когда мы поровнялись с Эмили, Генри окликнул ее.

– Может быть вас подвезти, мисс Эмили?

Она не ответила и не посмотрела в нашу сторону. Генри кивнул в знак понимания, и мы поехали дальше.

– Знавал я одну женщину, которая была так же упряма, – сказал Генри. – Никто не хотел брать ее в жены, пока не появился один человек, который поспорил, что ему удастся пересилить ее упрямство. И вот он женится на ней, и они уезжают из церкви в своей повозке, запряженной упрямым и злым мулом, который принадлежал ей. И вдруг мул остановился посреди дороги. Человек вылез из повозки, остановился прямо перед мулом и сказал: «Это – первый раз». Затем он забрался назад в повозку, и они продолжили свой путь до тех пор, пока мул не остановился снова. Человек снова вылез из повозки и сказал: «Это – второй раз». Они проехали еще и мул остановился в третий раз. На этот раз человек вылез из повозки и застрелил мула. Женщина начала кричать на него, что теперь им придется везти все вещи на себе. Когда она закончила, мужчина посмотрел ей в глаза и сказал: «Это – первый раз». – Генри расхохотался и наклонился ко мне: – Очень хотелось бы, чтобы кто-нибудь пришел и сказал мисс Эмили: «Это – первый раз».

Я улыбнулась, хотя не была уверена, что до конца поняла эту историю и то, что он имел в виду. Казалось, что у Генри есть притчи на все случаи жизни.

Мисс Уолкер обрадовалась, увидев меня. Она усадила меня и весь день уделяла мне внимания больше, чем другим детям, чтобы научить меня тому, что уже знали все остальные. В конце дня мисс Уолкер сказала мне, что я догнала остальных учеников, как-будто вовсе не пропускала занятий. Эмили слышала, как меня хвалили, но тут же отворачивалась, стоило мне взглянуть на нее. Генри ждал на улице, чтобы отвезти нас домой. На этот раз, видя всю глупость своего упрямства или, возможно, она просто устала, Эмили тоже села в повозку. Я села впереди. Как только мы тронулись, я заметила на полу повозки что-то покрытое лоскутом ткани. Это что-то внезапно задвигалось.

– Что это, Генри? – испуганно закричала я. Эмили выглянула из-за моего плеча.

– Это подарок для вас обеих, – ответил Генри. Он наклонился, чтобы убрать тряпку, и я увидела хорошенького, совершенно белоснежного котенка.

– О, Генри. Это котик или кошечка? – спросила я, беря котенка на руки.

– Кошечка, – ответил Генри. – Его мама больше не заботится о ней, поэтому она теперь сирота.

Котенок испуганно смотрел на меня, пока я его не приласкала.

– Как же мне ее назвать?

– Назови ее Пушинка, – предложил Генри. – Она в самом деле похожа на белый пушистый комочек хлопка, когда спит, укрыв голову лапками. Генри был прав. Весь остаток пути домой Пушинка спала у меня на коленях.

– Ты не можешь принести это в дом, – сказала Эмили. – Папа не выносит животных в доме.

– Мы найдем ей местечко в амбаре, – пообещал Генри. Когда мы подъехали к дому, мама ожидала меня у парадного входа, и я не могла удержаться, чтобы не показать ей моего котенка.

– Я чувствую себя прекрасно, мама. Я совсем не устала. Смотри, – сказала я, протягивая Пушинку. – Генри подарил мне ее. Это кошечка, и мы ее назвали Пушинкой.

– О, какая она крошечная, – сказала мама. – И как она прелестна!

– Мама, – сказала я, понизив голос, – можно мне оставить Пушинку в своей комнате? Пожалуйста, я не позволю ей выходить из комнаты. Я буду кормить ее там, ухаживать за ней, и…

– О, даже не знаю, дорогая. Капитан не терпит присутствия даже охотничьих собак не только дома, но и возле него.

Я с грустью опустила глаза. Как можно не желать присутствия в доме такого чудесного и мягкого существа, как Пушинка.

– Она же еще совсем маленькая, мама, – оправдывалась я. – Генри сказал, что ее мама не может ухаживать за ней больше. Поэтому теперь она сирота, – добавила я. Мамины глаза наполнились грустью.

– Ну… – сказала она, – прошлая неделя принесла тебе много переживаний. Может быть на некоторое время…

– Нет, она не может! – возмутилась Эмили. – Папе это не понравится.

– Я поговорю с вашим отцом об этом, не волнуйтесь, девочки.

– Я не хочу, чтобы этот котенок находился в доме, – раздраженно ответила Эмили. – Он не мой, а ее.

Генри дал котенка только ей, – вспылила она и стремительно вошла в дом.

– Не позволяй своему котенку и носа высовывать из твоей комнаты, – предупредила мама.

– Можно мне показать ее Евгении, мама? Можно?

– Да, но затем отнеси ее в свою комнату.

– Я принесу тебе коробку и немного песка, – сказал Генри.

– Спасибо, Генри, – ответила мама и обратилась ко мне, предупреждая: – А ты должна следить за тем, чтобы песок был чистым.

– Конечно, мама, я обещаю.

Евгения пришла в восторг, когда я показала ей Пушинку. Я села на кровать и рассказала ей все о школе, об уроке чтения, который дала мне мисс Уолкер, и о звуках, которые я могла читать и произносить. Пока я рассказывала Евгении об этом, она играла с Пушинкой, дразня ее шнурком и щекоча ей животик. Видя сколько удовольствия получает моя младшая сестренка, я удивлялась, почему мама и папа не додумались подарить ей какое-нибудь животное.

Неожиданно, Евгения начала чихать и задыхаться, как это обычно у нее бывает перед очередным приступом. Перепугавшись, я позвала маму, и она немедленно прибежала, сопровождаемая Лоуэлой. Я взяла Пушинку на руки, пока мама и Лоуэла были заняты Евгенией. В конце концов послали за доктором Кори.

Когда доктор ушел, мама пришла ко мне в комнату. Я сидела в уголке с Пушинкой, все еще в ужасе от того, что произошло. Подтверждались слова Эмили: я действительно всем приношу несчастье.

– Мне очень жаль, мама, – сказала я. Она улыбнулась мне.

– Это не твоя вина, Лилиан, дорогая, но доктор Кори думает, что у Евгении аллергия на кошек, и это может ей навредить. Боюсь, что после этого ты не сможешь держать Пушинку в доме. Генри найдет укромное местечко для нее в амбаре, и ты будешь навещать ее, когда тебе только захочется.

Я кивнула.

– Он ждет на улице. Ты сможешь сейчас спуститься с Пушинкой. Вместе с Генри пойдешь и поселишь ее на новом месте, хорошо?

– Хорошо, мама, – ответила я и вышла. Генри и я посадили котенка в коробку в углу возле коровьего стойла. Каждый день я приносила Пушинку к окну Евгении, чтобы она могла посмотреть на нее. Евгения прижимала свое маленькое личико к окну и улыбалась котенку. Ужасно, что она не может дотронуться до Пушинки. Все, что случилось со мной, не шло ни в какое сравнение с тем, что случилось с моей маленькой сестренкой.

Даже если и существовали такие вещи как везенье и невезенье, думала я, то почему Бог использует меня, чтобы наказать такую хорошенькую маленькую девочку как Евгения? То, что говорила Эмили, не могло быть правдой, никак не могло, думала я, и в своей вечерней молитве просила:

– Всевышний, пожалуйста, сделай так, чтобы моя сестра Эмили была не права, пожалуйста.

Прошло несколько недель учебы, я очень полюбила школу, и мне совсем не нравилось, когда наступали выходные дни. Тогда я устраивала свою собственную маленькую школу для себя и Евгении в ее комнате, как я и обещала. У нас была маленькая доска и мел, и у меня был единственный ученик. Я часами обучала Евгению тому, что сама знала, и хотя Евгения была слишком маленькой, чтобы ходить в школу, она оказалась очень терпеливой и делала успехи.

Несмотря на ее изнурительную болезнь, Евгения была очень жизнерадостной девочкой, которая находила удовольствие в самых простых вещах: в шутливых песнях, в цветении магнолий, или даже в цвете неба, который меняется от лазурного до нежно-голубого, как скорлупа яиц малиновки. Евгения обычно садилась на скамейку у окна и разглядывала этот мир, как пришелец с другой планеты, которому каждый день показывают что-то новое. Удивительно, но Евгения, глядя каждый день в окно, всегда находила что-то новое в одной и той же картине.

– Посмотри на этого слона, Лилиан, – обычно говорила она, указывая на изогнутую кедровую ветку, которая и в самом деле напоминала слоновый хобот.

– Ты, наверное, станешь художницей, когда вырастешь, – говорила я ей и предложила маме купить для Евгении настоящие кисти и краски. Она смеялась и покупала их, как-будто это были обычные карандаши, а также книжки для раскрашивания, но всегда, когда я разговаривала с мамой о Евгении, мама как-то сразу сникала и уходила к себе играть на клавикорде или читать свои книги.

Естественно, Эмили критиковала все, что я делала для Евгении, а особенно издевалась над нашей игрой в школу в комнате Евгении.

– Она не понимает того, что ты делаешь, и никогда по-настоящему не пойдет в школу. Это пустая трата времени, – говорила Эмили.

– Нет, это неправда, она пойдет в школу.

– Ей тяжело передвигаться по дому, – самоуверенно говорила Эмили. – Можешь себе представить, как она дойдет хотя бы до конца нашей дорожки, ведущей от дома?

– Генри может отвозить ее, – настаивала я.

– Папа не позволит использовать повозку и лошадей таким образом каждый день, и, кроме того, у Генри и здесь есть работа, – убежденно заметила Эмили.

Я старалась не обращать внимания на ее слова, даже если где-то в глубине души знала, что она, возможно, права.

Моя учеба в школе так быстро пошла в гору, что мисс Уолкер ставила меня в пример остальным ученикам. Почти каждый день я бежала по дороге домой впереди Эмили, чтобы показать маме свои работы с отличными отметками. За обедом мама приносила их показать папе, который с одобрением жевал и кивал. Я решила прикрепить все свои «отлично» и «очень хорошо» на стену в комнате Евгении. Она была так же рада, гордилась ими, как и я.

С середины ноября мисс Уолкер начала возлагать на меня все больше обязанностей. Почти как Эмили, я помогала отстающим ученикам. Эмили была строга с учениками, ее работа в классе заключалась в том, чтобы сообщать мисс Уолкер о тех, которые были невнимательны или отвлекались. Многим пришлось посидеть в углу с шутовским колпаком на голове из-за того, что Эмили докладывала мисс Уолкер про их проступки. Некоторые ученики очень не любили Эмили, но мисс Уолкер, казалось, это устраивало. Она могла поворачиваться к классу спиной или даже выходить из комнаты, зная наверняка, что на Эмили можно надеяться, и все будут сидеть тихо. Эмили не подозревала, что ее не любят в классе. Ей нравились эта власть и авторитет, и она иногда говорила мне, что в школе нет ни одного ученика, чьей дружбой она бы дорожила. Однажды, после того, как она обвинила Нильса Томпсона в том, что он плюнул из трубочки в Чарли Гордона, мисс Уолкер приказала Нильсу сесть в угол. Он пытался оправдаться, но Эмили была неумолима.