— Итальянские мужчины охотятся за богатыми американками, — холодно возразила Габи. — Их не интересуют бедные девушки.

Алисия Фернандес заметно смутилась.

— Работа под руководством известного профессора — звучит великолепно! — произнесла она поспешно, чтобы скрыть свое замешательство. — К тому же побывать в Италии… Боюсь, Майами разочарует вас, дорогая. — Она сделала паузу. — Жизнь здесь так изменилась, Габриэль, что трудно передать словами. Люди, приезжающие в Майами, всегда ведут себя как помешанные в погоне за удовольствиями. В конце концов, это ведь курортный город. Но нынче, клянусь, здесь творится невообразимое! Жизнь в Майами уподобилась одному из тех видеоклипов, которые смотрят подростки по телевизору. — Она понизила голос. — Вы видели, что сегодня произошло с манекенщицей?

Итак, Криссет не была единственной, кто понял настоящую причину падения рыжеволосой девицы.

— Мне пора идти, миссис Фернандес. Надеюсь, вы извините меня, если что-то не так. Я работаю в «Таймс джорнэл» всего третью неделю и еще не вполне освоилась.

Собеседница пожала ей руку.

— Дорогая, я действительно знала ваших родителей много лет назад. Уверена, вы ходили в школу с моей дочерью. Сюзан общается с такой милой молодежью в Майами. Если мы только можем как-то помочь…

— Спасибо, это очень любезно с вашей стороны. — Габи желала лишь поскорее закончить разговор. — Мы еще увидимся, — пообещала она на прощание и исчезла.


Спускаясь по тропинке между пальмовых деревьев, Габи подумала, что теперь, когда она вернулась в Майами, люди, помнящие ее семью, станут встречаться ей на каждом шагу. Это было неизбежно. Не так-то легко вычеркнуть прошлое из своей нынешней жизни. Растраченные состояния не являлись такой уж редкостью в Майами, и никто не виноват, что она так болезненно реагирует на самые невинные разговоры о своей семье. По собственному убеждению Габи, она должна была продолжать работать. Поэтому она так отчаянно желала сохранить за собой место в «Таймс джорнэл». Габи мысленно проанализировала вопросы, заданные Алисии Фернандес. Представляют ли они достаточный интерес для будущей статьи, которую ждет от нее редактор?

Погруженная в свои мысли, Габи пришла в себя, когда оказалась на берегу Бискайнского залива.

— Вот черт! — Она огорченно вздохнула, не имея ни малейшего представления, куда забрела.

До нее по-прежнему доносились громкие звуки сальсы и шум толпы, но песчаная тропинка под ногами каким-то образом превратилась во флоридский чернозем. Она оперлась рукой о ствол пальмы и провела подошвой одной сандалии о другую, стараясь избавиться от налипшей на них грязи.

Габи знала, что существуют люди, готовые многое отдать за то, чтобы работать в чарующем солнечном Майами, городе из рекламных туристических проспектов и телевизионных программ — там, где мечта всей твоей жизни становится реальностью. В сущности, именно так говорили ее коллеги, когда она покидала Флоренцию.

Беда в том, что Габи меньше всего на свете ценила это очарование. Ей всегда казалось, что она была бы гораздо счастливее где-нибудь в другом месте. Отчасти поэтому она и бежала в Европу, даже не закончив обучения в колледже.

Раздвигая ветви деревьев и прокладывая путь по стелющимся на земле растениям, Габи медленно двинулась сквозь заросли в ту сторону, откуда неслись голоса и звуки музыки. Спустя несколько минут почва под ногами стала менее топкой. Она не сомневалась, что рано или поздно выберется из чащи. В конце концов, сколько можно блуждать по территории чужого поместья?

Неожиданно она оказалась на маленькой поляне, где солнечный свет едва просачивался через плотную завесу из пальмовых листьев. Габи была уверена, что не встретит ни одной живой души в этом отдаленном уголке поместья. Каково же было ее удивление, когда примерно в пятидесяти футах, посреди поляны, она увидела высокого мужчину в белом костюме. Он стоял, вытянув вперед правую руку. Перед ним, припав на одно колено, склонился человек в солнцезащитных очках и светлом костюме. Он целовал протянутую руку. В ярком свете флоридского солнца мужчины представляли живописную картину: один выражал смиренное почтение, другой — великодушное снисхождение.

Или это был обряд по завершении некой сделки?

Габи быстро отступила в спасительную тень зарослей.

Узнать человека в элегантном белом костюме не составляло никакого труда — темные вьющиеся волосы, скуластое лицо, выражение неукротимой энергии. Все тот же мужчина, что вытаскивал манекенщицу из пруда. Джеймс Санта-Марин.

Сырая почва под ногами беззвучно спружинила, когда Габи сделала следующий шаг назад.

Она видела лишь спину коленопреклоненного мужчины, но узнала безвкусный пиджак. Один из зловещих колумбийцев, на которых ей указывала Криссет.

Габи застыла как парализованная, испытывая необъяснимый страх, хотя в действительности ничего ужасного не происходило. Тем не менее она повернулась и устремилась в глубь леса, спотыкаясь о змееподобные корни деревьев. В какой-то миг ее пронзила мысль: а от чего она, собственно, бежит? Чем, собственно, так испугали ее те двое в лесу? Они ведь даже не заметили ее!

Но Габи не в состоянии была остановиться. Она продиралась сквозь сплетение лиан и пестрой южной растительности. Неожиданно девушка остановилась, почувствовав под ногами что-то скользкое и липкое. Сердце ее учащенно забилось от нервного напряжения. Взглянув вниз, Габи замерла, не веря глазам своим.


Криссет ждала за столиком прессы, уже упаковав фотоаппаратуру в сумку.

— Что с тобой случилось? — спросила она появившуюся Габи. — Господи, Габи, ты так испачкалась! Где ты была?

Габи дрожала всем телом.

— Я заблудилась.

Эти слова абсолютно ничего не выражали, и она, прислонившись к столику, едва сдерживала нервный смех. Если бы она так не запыхалась и не дрожала, ситуация могла показаться даже забавной. Заблудилась! Этим и половины не было сказано!

Музыканты с прежней энергией наяривали популярный доминиканский танец меренге. Члены Латиноамериканского общества культуры и их гости, разбившись на группки, переговаривались, коротая затянувшуюся паузу перед возобновлением показа мод. Внизу за поросшими травой склонами владений Санта-Маринов из-за кромки королевских пальм на берегу Бискайнского залива все так же виднелась великолепная яхта, стоявшая на якоре. Это белоснежное судно, отражающееся в водах залива, виднеющиеся вдали небоскребы деловой части Майами создавали впечатление глянцевой рекламной фотографии из туристического журнала.

Вокруг царило такое спокойствие, и картина настолько отличалась от того, с чем пришлось ей столкнуться в дебрях джунглей, что Габи на мгновение растерялась.

— Криссет, — выдавила она из себя, — ты не поверишь, но, кажется, я только что стала свидетельницей заключения сделки между торговцами наркотиками. — Ей так хотелось ненадолго присесть и отдышаться, однако им надо было торопиться. Скорее всего их уже ждали в редакции. — Вон там. — Габи кивнула в сторону тропических зарослей.

Криссет подобрала сумку с фотоаппаратурой и перекинула ее через плечо. Ее модельные джинсы промокли, как, впрочем, и элегантные золотистые сандалии. Она была раздражена и не особенно склонна к общению.

— Наверное, ты перегрелась на солнце, Габриэль, — огрызнулась она. — Поэтому у тебя начались галлюцинации. Похоже, тебе стоит носить шляпку.

— Это еще не все. — Габи чувствовала себя полной идиоткой и чуть не рассмеялась, слишком уж невероятной казалась вся история. Но ведь она действительно напугалась до потери сознания. — Ты не поверишь, но на обратном пути я ступила в лужу крови. Будто там кого-то только что убили!

2

Старый дом Кольеров был возведен дедом Габи, сколотившим себе состояние на нью-йоркской фондовой бирже. Архитектура его была типична для строительного бума 20-х годов во Флориде, так изменившего облик этого штата.

Палм-Айленд, расположенный неподалеку от плотины, соединяющей остров Майами-Бич с самим городом, был создан для богатых местных жителей вроде Бертрама Кольера, желавших насладиться в Бискайнском заливе уникальной рукотворной средой — природа уже не могла удовлетворить их потребности. В залив сбросили землю и камни, соорудив искусственный остров, который потом засадили королевскими пальмами, гибискусами, пылающими бугенвиллеями, создали живую изгородь из олеандров, чтобы обеспечить обитателям поместья приватную обстановку.

Архитектура Палм-Айленда была весьма самобытна. Большинство домов строили в привычном помпезном стиле испанской гасиенды с розовыми и цвета беж лепными башенками и многочисленными балконами. Все это было окружено роскошными садами, превращавшими Палм-Айленд в этакий тропический рай. Однако в 1950-х годах все изменилось.

После расцвета в сороковые годы местный подпольный игорный бизнес был прикрыт, что заставило туристов, мафию, голливудских звезд и завсегдатаев кафе переместиться в более привлекательные места, как Лас-Вегас и Монте-Карло. Палм-Айленд, подобно всему Майами, вступил в мрачный период шестидесятых-семидесятых годов. Многие прекрасные старые гасиенды на Ройал-Палм-Вэй пустовали и продавались; их владельцы либо умерли, либо переселились в модные престижные районы к северу от Бэл-Харбор. Маленький остров, разделив участь Майами, пришел в полный упадок.

Когда Габи отправлялась в Италию, дом Колье-ров уже сильно нуждался в ремонте. По возвращении она нашла его в полном запустении. Несмотря на то что большинство старых особняков на острове подвергались реконструкции и перепродавались по баснословным ценам, трехэтажная — включая мавританскую башню — испанская гасиенда Ко-льеров по-прежнему стояла, утопая в раскинувшемся на двух акрах заросшем тропическом саду. Ее окружали высокие лепные стены, практически полностью скрывавшие ее от глаз прохожих.

Габи уже не помнила, каким душным может быть старый дом в августе и сентябре. Спальни на втором этаже проектировались с окнами, выходящими на залив, что позволяло ночному бризу проникать в помещения, но на первом этаже единственным более или менее прохладным местом была веранда со старомодным вентиляционным устройством, обращенным на заднюю лужайку и лодочную пристань в водах Бискайнского залива.

В девять часов вечера поверхность окутанного безмолвной тьмой залива была гладка, как зеркало, хотя над северным Майами поднималось черное пятно грозовых туч. Время от времени раздавались глухие раскаты грома, но шторм был слишком далеко, и не чувствовалось ни малейшего дуновения ветерка.

Жаннет Кольер подняла старый хромированный шейкер, стоявший под рукой, наполнила стакан коктейлем и сделала неуверенный глоток.

— Не могу заставить себя поесть, — пожаловалась она, — когда стоит такая жара. Мне наверняка только станет плохо, если я сейчас что-нибудь проглочу.

Габи взглянула на салат и спагетти с грибным соусом. Что ж, эти наскоро приготовленные блюда нельзя назвать шедевром ее кулинарного искусства, но у нее не было выбора: позвонил Додд Брикел и сообщил, что приедет к обеду.

— Тебе не надо принуждать себя есть, мама, — откликнулась она с не свойственным ей терпением.

Жаннет порывисто вздохнула.

— Боже, все совсем не так, как прежде, правда?

Эту жалобу Габи уже не раз слышала. Хорошо был знаком ей и жест, с которым мать отодвинула от себя тарелку. На Жаннет было просторное пурпурное платье, кое-где испачканное косметикой. Нерасчесанные волосы, прежде золотистые, а теперь сильно поседевшие, крепились на затылке гребешками из панциря мексиканской черепахи — памятью о давнишней поездке в Акапулько.

— Додд, дорогой, — обратилась она к мужчине, сидевшему напротив, — помнишь вечеринки, которые мы здесь устраивали? Помнишь, как сюда приглашали до сотни гостей? И все обычно выходили танцевать на заднюю лужайку.

Габи передала Додду серебряную хлебницу.

— Додд не помнит, мама. — Слава Богу, что Додд является старинным другом семьи и ей не надо притворяться, что на аппетит Жаннет неблагоприятно повлияла жара, а не многодневный запой. — Все твои вечеринки проходили в пятидесятых годах, — напомнила Габи. — Нас с Доддом тогда еще не было на свете.

Говоря это, Габи наблюдала, как Додд подкладывает себе еще спагетти. Он по-прежнему ел, как центральный защитник «Дельфинов» из Майами, которым был в годы юности, а не преуспевающий адвокат, которым стал теперь. По настоянию Габи, Додд снял пиджак и развязал галстук, но даже после этого на его сшитой на заказ рубашке, липнувшей к телу, проступали темные пятна пота.

— Он наверняка помнит, — громко произнесла мать Габи, не обращая внимания на реплику дочери. — Люди прямо из кожи вон лезли, чтобы получить приглашение на наши приемы. Бывало, у нас играл оркестр Эдди Дучина. Но… уфф, — она подавила приступ отрыжки, — обычно выступал Мейер Дэвис и его оркестр. Да, так всегда и писали в газетах. «Мейер Дэвис и его оркестр».