Билеты Андрей взял в бизнес-класс, и, стоя перед стойкой регистрации, Ксюша невольно задумалась. Ее потертая сумка выглядела так же неуместно рядом с шикарными чемоданами Андрея, как и она сама рядом с Андреем. Ясное дело, что даже у девицы на регистрации в голове крутился один вопрос: и что он в ней нашел? На душе у Ксюши стало кисло. Кислота сохранилась и в самолете: Андрей светски читал утреннюю газету (на французском!) и попивал умеренно коньяк, а она мусолила последнюю Донцову, злилась на себя и на жизнь. А потом начала пить красное вино. Настроение неуклонно поднималось вверх. Правда, при посадке их изрядно трясло, и она едва дождалась туалета в аэропорту, где ее и вырвало всем эйрфранцевским завтраком и унижением от этих удивленных взглядов повсюду. Андрей все, конечно, понял. В лимузине, везшем их в отель, он повернулся к ней, внимательно посмотрел в глаза:

– Ксюша, что случилось? Надралась прямо в самолете, да еще и с таким перекошенным лицом!

– Я больше не могу! – вырвалось у Ксюши. – Все на меня пялятся! Я такая замухрышка рядом с тобой! А они все спрашивают себя, что ты со мной делаешь! А я-то знааааю!


Андрей отодвинулся от нее, подобрав полу элегантного пальто, и стал говорить, глядя строго перед собой, почти без выражения.

– Ксения. Есть вопросы, которые мы, как мне казалось, уже выяснили, поэтому повторюсь. Но, видно, плохо выяснили. Наши отношения – некий контракт. Ты меня содержишь на том уровне, к которому я привык и люблю, а я за это предоставляю свои услуги в организации путешествия и преображении тебя в женщину не только с деньгами, но и со вкусом. Тебе по молодости лет кажется, что отношения людей вокруг тебя – другого свойства. Ты ошибаешься. Любые отношения есть определенного рода контракт. И он либо хорошо, либо плохо прописан и работает в большей или меньшей степени. Отношения твоих родителей не работают, потому что ни один из них не соответствует ожиданиям другого. В нашем случае все намного удачнее. Только не требуй от меня не предусмотренного контрактом. И я не буду ждать от тебя того, чего ты дать не в состоянии. Это понятно?

– Понятно, – ответила мрачно Ксюша.

– А по поводу взглядов. – Он повернулся к ней и улыбнулся. – Не обращай внимания. Поверь мне, по возвращении обратно никто, слышишь меня, дурочка, никто и не подумает так на тебя смотреть!

Ксюша отвернулась к окну – сделала вид, что хочет увидеть Париж. Но ничего так и не увидела от злости и от слез, застилавших глаза. Легко ему говорить! Ему, такому красавцу! С такой улыбкой!

– Ксюша, – услышала она позади себя тихий и усталый голос. – Нельзя хотеть от жизни слишком многого. Смотри – еще месяц назад у тебя не было никакой надежды попасть в Париж. А сейчас ты хочешь совместить в одном флаконе деньги, путешествия и большую любовь. И тебе кажется, что я – самая лучшая кандидатура.

Ксюше показалось, что она не может больше вздохнуть. Зачем он ей все это говорит? Просто она в него влюбилась! И кто бы ее не понял?!

– Ксюша, – продолжил Андрей мягким тоном, от которого было еще хуже. – Я не лучшая кандидатура. Мы еще найдем тебе супермужа. Просто в твоей жизни давно ничего не происходило, и теперь тебе хочется, как голодному за накрытым столом, всего и сразу. Давай договоримся – больше на эту тему не беседовать. Или я самоустраняюсь. Договорились?

Ксюша молчала. Она и сама не догадывалась, как надеялась на то… Ну, что она с ним и что он ее… И было так больно от этой надежды отказываться. Но если любовь невозможна. Даже если любовь невозможна, она не может ссориться с Андреем! Она просто без него сейчас не выживет! Интересно, он это понимает? Она искоса на него взглянула: Андрей сидел и рассеянно смотрел в окно со своей стороны. Явно понимает. Ксюша вздохнула.

– Ладно, – нехотя сказала она.

Все-таки даже при крушении надежд на нежную страсть ей очень хотелось узнать, какой такой она станет при возвращении, что никто не заметит, что она Андрею совсем «не пара». Андрей повернулся и потрепал ее по голове:

– Вот и славно. Смотри, мы уже подъезжаем.


И правда: лимузин их вырулил на серого камня – как и все в Париже – квадратной формы площадь с колонной посередине.


– Вандомская площадь, – тоном завзятого экскурсовода заявил Андрей. – Мы будем жить в «Ритце». По старинке, так сказать. Зато не будешь по молодости лет пугаться продвинутого дизайна. Ты к нему еще не готова.


Но Ксюша таки испугалась. Подобострастно-претенциозных (и как они умудрялись это совместить?) носильщиков, швейцаров и гарсонов; алого бархата и позолоты; старинных зеркал в мраморной ванной. Андрей снял им полулюкс: у каждого своя комната плюс общая гостиная. И сразу исчез на целый час – разбирать чемоданы, принимать душ и душиться. А Ксюша по коммунальной привычке долго в душе нежиться не могла (зато постфактум облачилась в необыкновенной красоты белый махровый халат); мрачновато запинала потрепанную сумку в огромные недра платяного шкафа и села листать глянцевую прессу. Когда Андрей появился на пороге гостиной, он был хорош, как всегда. Ксюша отвернулась, чтобы он не прочел в ее глазах, как ей хочется, чтобы они пошли сейчас в ее комнату (хотя можно и в его) и он бы любил ее… Хотя бы тем способом, каким «можно».

– Моя несчастная мисс Дулитл. – Он снял с нее шикарный халат, и поцеловал в плечо. – Бедная ты моя испуганная крошка. – И он поцеловал ее в шею. Ксюша закрыла глаза.

Сорок минут спустя Андрей ушел переодеваться, а она – натягивать обратно старую юбку со свитером.

– У нас через 15 минут рандеву в спа с косметологом, – крикнул он ей из своей комнаты. – Поторопись!

«Что еще за спа?» – недоуменно подумала Ксюша. Но если он пойдет с ней, то все не так страшно.


Оказалось, страшно. Прохладными руками девушка-косметолог ощупывала ее лицо и шею (свитер пришлось снять и облачиться в белую бумажную хламиду).

– Серая кожа, – говорила она на плохом английском, обращаясь только к Андрею, сидевшему в расслабленной позе рядом на кресле. – Плохое питание. Плохая экология. Но молодая. Я бы не стала пока прибегать к радикальным мерам вроде лазера, скорее пилинги: выровнять-почистить плюс курс инъекций. Поговорите с нашим спортивным тренером: я так поняла, вы хотите работать также над фигурой? Рекомендую для массажа взять мсье Рено, с ним все бысро приходят в форму. Да, и обязательно поменять форму бровей.


Андрей покивал:

– Что ж, приступайте, а я пойду погуляю.

Поцеловал ее в щеку и ушел, оставив ее одну! Нет, ну каков нахал!


И закрутилось: процедуры и тренировки чередовались с частотой, достойной хорошего советского санатория. Пока Ксюша могла выходить из отеля только поздно вечером – лицо после пилингов было ярко-красным, – а Андрей наслаждался осенним Парижем, делал закупки зимней коллекции и посещал выставки и картинные галереи. Иногда он снисходил до того, чтобы пообедать с ней в саду бара Ритца или в «Эспадоне». Измочаленная тренировками, Ксюша даже не замечала того, что ела, а Андрей отчаивался в такие моменты образовать ее в гастрономическом плане, но сам не отказывал себе в фуа-гра и хорошем к нему сотерне. Он платил ее карточкой, и она смутно представляла себе, сколько это стоит, но думать об этом не хотела – у нее ведь 10 миллионов! И на это должно хватить. Но она так уже устала быть в Париже и ничего не видеть, отправляться в лимузинах с затемненными стеклами то в иститут красоты, специализирующийся на волосах, то в объятия страшного, похожего на инопланетный корабль массажного аппарата, что растягивал ей все мускулы и растрясал бренное тело. До потери веса. И, несмотря на то что иногда ей доставались и комплименты (О! Мадемуазель хорошо сложена, ей только нужно убрать два-три сантиметра на талии и подкачать спину для осанки); несмотря на зеркало, являющее ей постепенно улучшающийся образ ее самой – с блестящими волосами, тонкой, светящейся кожей, с которой постепенно сошла краснота… Несмотря, повторимся, на эти явные изменения, ей тоже хотелось гулять по Парижу, ей хотелось наконец одеться! И в Лувр хотелось, и в Орсэ, и в Нотр-Дам! Она как-никак девушка из интеллигентной семьи! Она высказывала это все вечером Андрею за ужином, накрываемом в гостиной их номера, а он только посмеивался. А под конец приконченной на двоих бутылки белого или красного похлопывал себя по колену: она вставала с кресла и, набычившись, шла к нему, садилась на колени и клала голову на плечо.

– Бедная наша богатая девочка, – начинал приговаривать Андрей уже натренированным голосом. – Никто нас не жалеет. Все сволочи. Морда у нас крааасная, волосы мажут мерзостью, издеваются гады… А мы вырастем, похорошеем – кстати, ты помнишь, что завтра у тебя по плану коррекция бровей и стоматолог?

– Помню-помню, – говорила ему в теплое плечо Ксюша, – не отвлекайся.

– Да, так на чем мы остановились? Никто, значит, тебя не любит, да? Но скоро все увидят, какая ты у нас раскрасавица и разумница, найдем тебе принца хорошего, тоже миллионера, это если до тех пор всего не потратим, и поведем тебя под венец…

Как ни парадоксально, но вот эти-то сказочки на ночь, с минимальными изменениями изо дня в день, были самым лучшим, что у нее случалось за день. А возможно, и за ночь. Хотя благодаря Андрею теперь ночью с ней происходили тоже разные приятные вещи.

У стоматолога все прошло не так плохо, как она боялась. Врач (обаятельный даже поверх своей белоснежной повязки), конечно, поцокал языком на ее пломбы и, заглянув еще поглубже в рот, чуть ли не заржал – на коренных зубах железным блеском отливали коронки, гордость российской стоматологии наравне с нашим машиностроением. Даже пригласил ассистентку поглядеть на это диво, восклицая что-то вроде:

– О-ля-ля, какие кастрюли!

И только когда Ксюша покраснела от досады, извинился. Перестав смеяться голубыми глазами, поковырял-поскрипел ей по эмали своими железяками, осветил рентгеном и озвучил:

– Мадемуазель! Я предлагаю вам поставить две маленькие пломбы, сменить (тут лицо его за повязкой сморщилось) ваши самые видные черные пломбы и отбелить зубы. Затем я рекомендовал бы вам поставить брекеты – не беспокойтесь, их не будет видно… Ксюша только покивала с открытым ртом.

После обеда Андрей повез ее к мастеру-бровисту – мадемуазель Софи. Мадемуазель была практически единственным в Париже специалистом, выделившим под дело выщипывания бровей целый салон.

– Какая-то фигня, – фыркнула Ксюша, – брови я и сама могу выщипывать, а тут это бешеных денег стоит, наверное… – и сама замолчала под ироническим взглядом Андрея.

– Дурында, – Андрей щелкнул ее по носу, – к этой Софи не записаться и за два месяца – к ней ходят все здешние звезды и миллионеры. Мы сюда попали только по протекции «Ритца» как постояльцы его люкса. Так что иди-иди, пусть пощиплют!

– Лучше бы ты меня пощипал, – мрачно заметила Ксюша.

– Ну да, за самые выдающиеся места, – развеселился Андрей. Иди уж и не спорь с дядей Хиггинсом.

– С кем-кем?

– Эх, серая ты у меня, Ксения, подкину тебе томик Шоу, а то лицо-то сделаем, а как с наполнением ставшей хорошенькой головки?

– Цыц! – скопировала его Ксюша и с высоко поднятой головой зашла в дверь кабинета.

В кабинете было пусто. На низеньком столике лежало толстое досье: в нем фигурировали голливудские звезды до и после изменения формы бровей. Разница действительно была разительной. Комментарии гласили: «…акцентировать бровь по центру, что позволило выделить скулы Джулии Робертс». Или: «Удлинение линии бровей придала дополнительную утонченность чертам Анджелины Джоли…» Она так увлеклась просмотром, что аж подпрыгнула, когда мадемуазель Софи, в мини-юбке и высоченных сапогах, быстрым шагом вошла в кабинет, окинув Ксюшино лицо одним внимательным взглядом, будто втянула его глазами. А Ксюша тоже всмотрелась в «бровистку»: округлое нежное личико без единой морщины, на котором выделялись исключительно глаза. Глаза сорокалетней женщины.

– Сами выщипываете? – спросила Софи. Ксюша осторожно кивнула. – Не так уж и плохо, – похвалила, как к ордену приставила, Софи, приглашая Ксюшу присесть на кресло, близкое по конфигурации к стоматологическому.

Когда почти через час она вышла из кабинета, Андрей был в приемной. Тоже с выщипанными бровями.

– Ну как? – спросил он, а Ксюша издала восхищенный вздох. Андрей преувеличенно-трагически вздохнул. – Пожертвовал собой ради тебя, пошел к мастеру намбер ту.

– А ты и правда изменилась.

И он повернул ее лицом к окну.

– Во мне появилось нечто утонченное? – томно сказала она, радуясь его внимательному и ласкающему взгляду.

– Не то слово. Чую сердцем, бросишь меня скоро, бедного жиголо. – И он рассмеялся ее сконфуженному лицу. – Надо говорить правду, девочка. А правда заключается еще и в том, что ты у меня стала почти совсем раскрасавица. Осталось всего три последних задания, и я считаю, что мы заслужили отдых. – И он изогнулся в шутливом поклоне, подав ей руку.