Рождество было для них мучительным, поскольку оба понимали, что последний раз проводят его вместе. Они отказались ото всех приглашений и сами не принимали никого. Вся Европа следила за ходом событий и пребывала в ожидании. Женится ли герцог Кентский? Уже у всех на слуху было имя потенциальной невесты — принцессы Виктории Марии Луизы.

Пока Лондон вел переговоры и консультации с Кобургом, Эдуард написал несколько писем своему старому женевскому другу барону де Винси.


«Дорогой де Винси!

Вот уже больше двух месяцев я, в сущности, живу в полном уединении. Почти ни с кем не вижусь, не встречаюсь… Преданная спутница моей жизни, когда я прочел ей отрывок из Вашего письма, касающийся ее, была чрезвычайно польщена Вашими комплиментами в ее адрес. Она, слава богу, находится в добром здравии, хотя глубоко разделяет мое тяжелое душевное состояние в последние два месяца уединения… Ее поддержка в столь трудное для меня время сделала Жюли еще более дорогим и близким для меня человеком, если такое вообще возможно…

Эдуард, герцог Кентский».


Эдуард и генерал Уэтеролл стали переписываться чаще, и, поскольку у Эдуарда и Жюли всегда было заведено, чтобы она читала письма любимого, герцог вынужден был попросить генерала никогда не упоминать о его возможном браке, зная, как это огорчит Жюли. Не показывать ей писем вовсе означало вызвать подозрения.

В душе у Эдуарда царило полное смятение. Перспектива женитьбы на тридцатилетней женщине наполняла его восторгом. Он представлял, как будет держать на руках собственных детишек… и от одной этой мысли сердце его начинало бешено колотиться. Но восторг сменялся чувством вины. Как сможет он расстаться с Жюли? Когда бы ни заходил этот разговор, он всякий раз уверял, что женится, только если этого не сможет сделать Уильям… да и то лишь потому, что этого требует его долг перед страной. Эдуард презирал себя за ложь, поскольку сам уже привел в движение эту машину — дал распоряжение правительству официально просить руки принцессы Виктории. Эдуард считал себя трусом, поскольку не осмеливался сказать об этом Жюли… Но Боже Всевышний! Разве не любовь к ней стала причиной этой трусости?

События разворачивались стремительно. Принцесса дала согласие, и теперь все зависело только от формальностей. Эдуард поспешно написал генералу Уэтероллу — тот под предлогом, что герцогу якобы нужно поставить подписи на документах, касающихся его недвижимости, должен был пригласить его как можно скорее прибыть в Лондон.

Уловка сработала — читая письмо, Жюли даже не подозревала о его истинных мотивах.

— И надолго вы уезжаете, сэр?

Эдуарду вдруг захотелось схватить ее на руки и прокричать: «Я не уезжаю! Я останусь и буду с тобой всю жизнь!» Но долг заставил его промолчать. Долг требовал от него жениться на принцессе, поэтому он пожал плечами:

— Скорее всего, на несколько недель, ma petite. По-видимому, от меня будут ждать, чтобы я остался на празднование дня рождения моей сестры Елизаветы. А ты? Почему бы тебе пока не навестить сестру в Париже?

Жюли смотрела на него пристальным, проницательным взглядом, затем сказала:

— Очень хорошая идея, сэр.


Два экипажа подъехали к парадному крыльцу, лакеи выносили чемоданы. Жюли, готовая к отъезду, вдруг заметила, что Филип Бек топчется неподалеку, словно желая что-то сказать ей.

— Да, Филип? Что такое?

Слуга нерешительно сглотнул ком в горле.

— Если бы мадам позволила… я только хотел попрощаться…

Значит, то, о чем она догадывалась, — правда. Значит, это действительно прощание. Жюли протянула Филипу руку:

— Да… Когда мы еще увидимся… — Неужели этот шепчущий голос принадлежал ей? Она чувствовала, как дрожат губы, когда почти неслышно произнесла: — Ведь вы… будете заботиться о герцоге, правда?.. — В его глазах Жюли увидела слезы и, собрав последнее мужество, продолжила: — Я… хочу поблагодарить вас за преданную службу… Ведь мы двадцать восемь лет прожили бок о бок… И кто бы мог предположить, когда вы приехали за мной в Малагу, что… что…

— Мадам, дорогая мадам, я никогда не думал…

— А, вот ты где, Бек! Ну как, все мои чемоданы погружены? — прогремел из холла голос Эдуарда.

Филип Бек хотел взять Жюли за руку, потом, опомнившись, спросил:

— Можно мне удостоиться этой чести, мадам?

Жюли молча закивала и, улыбаясь, полными слез глазами смотрела, как он целует ее руку. Она готова была потерять сознание — слава богу, к ним подошел Эдуард. Он взял ее под руку и проводил к экипажу. Они не могли себе позволить сцен в присутствии слуг. Обняв, герцог нежно поцеловал Жюли:

— Au revoir, ma petite.

Она прижалась к нему на короткий миг:

— Пожалуйста, береги себя, mon amour. Ведь ты еще не совсем оправился от простуды.

Она села в карету, лакеи заняли свои места. Жюли все смотрела в окно, не отрывая глаз от Эдуарда, пока карета не скрылась за поворотом. Только тогда Жюли, откинувшись на спинку сиденья, дала волю слезам, хлынувшим словно поток, прорвавший барьер ее горя.


А Эдуард, мчащийся в своей карете в сторону Кале, вздохнул с облегчением. Конечно, он восхищался Жюли и… по-прежнему любил. А еще жалел, потому что ее горе в последние недели лишило женщину аппетита и сна, подчинив всю ее жизнь страху возможного расставания.

«А как бы она отреагировала, узнай, что мы никогда больше не увидимся? Что скоро я женюсь на принцессе Виктории? И что я расстался с Жюли с помощью хитрой уловки?..»

Нет, он никогда бы не осмелился сказать ей такое.

Конечно, он проследит за тем, чтобы Жюли получила достойное содержание, достаточное, чтобы иметь слуг и экипаж. Он напишет их общим друзьям — герцогу Орлеанскому, де Винси, генералу Уэтероллу — и попросит их навещать бедняжку при первой же возможности в Париже… поддержать их дружбу. Конечно, ей понадобится время, чтобы оправиться от удара и обрести прежнюю веселость. Но если рядом будут добрые друзья… и семья…

«Я напишу ей сегодня же вечером. Расскажу правду, раскаюсь за обман и попрошу прощения… а главное, скажу, что буду любить ее всегда…»


Ее любимый Эдуард стал мужем германской принцессы. Парижские газеты отпускали шутку за шуткой в адрес британской короны — дескать, трое престарелых английских принцев взяли себе по молоденькой невесте в надежде произвести на свет престолонаследника. Но Жюли была до такой степени подавлена, что вульгарные пасквили не производили на нее никакого впечатления. Она, конечно, знала о неотвратимости этой женитьбы и считала, что готова ко всему. Более того, была уверена, что сумеет взять себя в руки и стойко перенести этот удар судьбы. И все же, узнав о свадьбе, она была полностью раздавлена и уничтожена.

Эдуард, хотя рядом с ним и находилась светящаяся счастьем невеста, не мог избавиться от тяжкого чувства вины и вновь написал де Винси.


«Мой дорогой де Винси!

Я не нахожу слов, чтобы выразить Вам, какой громадной жертвой считаю расставание с прекрасной и верной спутницей моей жизни, с коей мы прожили вместе почти двадцать восемь лет… Дружба, рожденная за эти долгие годы близости, никогда не утратит для меня своей глубины и значения. Ничто на свете не может заменить тех чувств, которыми мы умели утешать друг друга. Теперь, когда эта прекрасная женщина оказалась в одиночестве, мне бы хотелось, чтобы наши друзья не забывали о ней, навещали ее при любой возможности, познакомили со своими женами… одним словом, старались всячески поддержать и утешить ту, чья поддержка и утешение были неоценимыми для меня все эти годы. Доживи я до возраста Мафусаила, все равно не смог бы считать свой долг искупленным. Сейчас Жюли вернула себе свое семейное имя, зовется теперь графиня де Монжене и проживает в отеле „Святая Альдегонда“ на улице де Гренель, 116 в Париже».


Долгое время Жюли отказывалась видеться с кем-либо. Но когда объявился маркиз де Пермангль, озорной огонек мелькнул в ее глазах. Значит, он жив! Ему все-таки удалось вырваться из рук «мадам Гильотины»!

Жюли приказала служанке поскорее нести новое платье и новый модный парик. Она критически разглядывала себя, стоя перед зеркалом. Не потому, что хотела вновь очаровать бывшего любовника, а скорее просто гадала, узнает ли он ее в почти шестидесятилетней, располневшей даме с выражением неизбывной печали на лице.

А еще через некоторое время она присела в реверансе перед дородным, осанистым господином, чье лицо также говорило о множестве перенесенных страданий.

— Сэр, я искренне благодарна вам за визит…

— Это герцог Орлеанский дал мне…

— Но… где вы были все эти годы? Я слышала, вас арестовали…

— Да, я полтора года находился в тюрьме «Ле Карм» в ожидании казни…

— Как же вам удалось бежать?

Он пожал плечами:

— Просто повезло. Один мой хороший друг… хотя и революционер… увидел мое имя в списке подлежащих казни и вывел меня через потайную дверь.

— Благодарение Святой Деве-заступнице! Но зачем же вы покинули безопасную Малагу?

— А зачем человек вообще возвращается на родину?.. Но вы, милая леди… как живете вы? Я немало наслышан о ваших великих печалях.

— И надеюсь, о долгих годах моего счастья тоже? — спокойно заметила Жюли.

— О, конечно, мадам… Ведь благодаря им вы теперь находитесь в столь горестном положении…

— Расскажите мне о себе, — поспешила перебить его Жюли.

— Ну, во-первых, я теперь женат, имею сына…

— Вот как? В таком случае искренне счастлива за вас… и за вашу жену…

— С вашего позволения, мадам, мне бы хотелось познакомить ее с вами.

— Что ж, я была бы рада.

Визит Филип-Клода положил конец затворничеству Жюли. Она начала принимать посетителей, выезжать в свет и даже устраивать приемы.

Вскоре новая печаль постигла Жюли — скончалась ее сестра. Некоторое время Жюли пребывала в нерешительности, не зная, как жить дальше. Ее все чаще посещала мысль вернуться в Канаду к своим старым друзьям де Салабери. Она все еще пребывала в нерешительности, когда пришло известие о том, что у Эдуарда родилась дочь. Вместе с этой новостью к Жюли вернулись сердечная боль и горечь. Она корила себя за эти чувства, поскольку в глубине души желала Эдуарду только счастья. Ему досталась нелегкая судьба, и на своем веку он перенес немало страданий. Может, хотя бы теперь облака над ним развеются.


Шарль-Бенжамен, живущий теперь в Париже, принес ей скорбную весть — Эдуард, герцог Кентский, скончался. Стены комнаты завертелись вокруг нее словно вихрь. Жюли попыталась встать со стула, потом чьи-то сильные руки подняли ее и перенесли на постель. Очнувшись, Жюли изумленно посмотрела на Шарль-Бенжамена, потом все припомнила и разразилась горькими рыданиями. Теперь ей больше никогда не увидеть Эдуарда! Она не признавалась себе в этом раньше, но одной из причин, удерживающих ее от возвращения в Канаду, была мысль, что Атлантика разлучит их окончательно. До сих пор она могла тешить себя надеждой, что когда-нибудь увидится с милым герцогом, но теперь он ушел навсегда. Будь проклята эта германская фрау! Разве могла она знать, как нужно заботиться о нем?! Газеты писали, что Эдуард страдал от простуды… И что предприняла эта женщина? А Эдуард конечно же говорил: «Не волнуйся, это всего лишь простуда». Уж она-то вылечила бы его! Уж кто-кто, а она прекрасно умела справляться с простудами. Боже! Ну конечно же ясно, что убило его! Эта его беспомощная бестолковая жена позволила врачам сделать супругу кровопускание. Вот что погубило его! Ведь Эдуард ненавидел кровопускание, говорил, что оно отнимает у человека последние силы…

«Ах, mon cheri… mon вme… Как я любила тебя!.. И каким пустым будет теперь для меня этот мир!»


А через несколько недель Жюли получила письмо от Марии Фитцхерберт. Мария тоже была глубоко потрясена случившимся. Не считая единственного визита Эдуарда, она не виделась с ним и даже толком ничего о нем не слышала.

Мария подозревала, что во всем виновата герцогиня — чрезвычайно заносчивая надменная прусская принцесса, считающая ниже своего достоинства общаться с брошенной любовницей. Кроме того, поговаривали, что она верховодила в доме. Бедный Эдуард! Ведь он не привык, чтобы им командовали. Но хуже всего было то, что, несмотря на возросший на шесть тысяч фунтов годовой доход, финансовые трудности стали душить его с еще большей силой. Эдуард жил с молодой женой на континенте, пока не подошел срок рождения ребенка. И только тогда вернулся в Англию — чтобы младенец мог родиться там.

Он пытался продать Касл-Хилл, но, не получив никаких предложений, решил продать дом через лотерею. Он выпустил в продажу лотерейные билеты, объявив, что все полученные деньги — сумма свыше ста тысяч фунтов стерлингов — непременно пойдут на благотворительные нужды. Палата общин негодовала, возмущенная тем, что член королевской семьи позволяет себе прибегать к таким способам, и бедный Эдуард вынужден был оставить эту затею.