Высокий забор надежно скрывал сад от посторонних глаз. С соседями Мазуровы не дружили – слева была дача одной старухи, генеральской вдовы, терзаемой злой тоской по прошлому, справа – набегами жила семейная пара, Астафьевы, – люди шумные и бесцеремонные. Нина терпеть не могла старуху, с Астафьевыми тоже давно разругалась (что за мода – устраивать пикники с музыкой аж до самого рассвета!), а Глеб еще продолжал с ними здороваться, но старался не делать это при Нине.

Сейчас со двора Астафьевых не доносилось ни одного звука – наверное, соседей не было на даче, или они тоже спали.

Глеб по асфальтовой дорожке направился к веранде, то ли наслаждаясь, то ли томясь этой густой, прохладной тишиной, нарушаемой лишь шелестом листвы…

«Нина. Ниночка… Я здесь».

Вот и окно, за которым была спальня. В доме темно, шторы задернуты кисеей, окно плотно закрыто.

Окно – закрыто?

В первый момент Глеб как-то пропустил это обстоятельство, а потом удивился. Нина никогда не спала с закрытыми окнами – ей вечно не хватало свежего воздуха. Одышка. Впрочем, и бодрствуя, Нина окон тоже не закрывала.

Странно.

Глеб уже не думал о том, разбудит он жену или нет.

Подошел к входной двери – закрыта. Снаружи висел тяжелый вычурный замок.

– Опаньки… – растерянно пробормотал Глеб.

Он достал из кармана ключ (слава богу, что с ключами он никогда не расставался), открыл замок, вошел в дом. Тишина, древесный запах, перемешанный со слабым ароматом трав – Нина любила сухоцветы.

На всякий случай Глеб обошел весь дом, залез зачем-то на чердак… Заглянул в гараж (пустой, машины Нины там не оказалось), обшарил сад.

Нины не было.

«Она уехала! Но почему не позвонила? Как это почему? Мобильник-то у меня увели! Хотя Нина могла оставить сообщение на городском телефоне!» Потом Глеб попытался вспомнить, когда Нина обещала приехать в город. Кажется, в ближайшие несколько дней – точно не собиралась.

Ей стало плохо и она поехала к доктору? Но как в таком случае Нина рискнула сесть за руль?

Глеб еще раз обошел дом. Порядок, чистота. Хотя на комоде лежал легкий слой пыли – что очень нехарактерно для Нины, она убиралась каждый день.

Глеб зашел в спальню – аккуратно застеленная постель, ровно натянутое покрывало, край бахромы на нем строго параллелен полу. Не пахло здесь и «Шанелью номер пять» – любимыми духами Нины, которыми она поливала себя постоянно.

И порядок, и пыль, и холодный, неживой какой-то воздух – все говорило о том, что дом пустовал довольно давно. По крайней мере, несколько дней… А это странно – ведь Глеб говорил с женой буквально вчера. Нина находилась на даче, жаловалась по телефону, что плохо спала, просила его предупредить заранее о своем приезде… Что еще? Да вроде ничего.

Дикость какая-то. Ее похитили несколько дней назад, а вчера заставили позвонить, солгать мужу? Зачем? Бред… Но ведь никаких следов похищения! И, если вспомнить, голос у Нины был совершенно нормальный, утомленно-нежный – ни тревоги, ни беспокойства в нем не замечалось. Пожалуй, даже капризно-раздраженный слегка…

Беспокоиться не имело смысла. Наверное, они просто разминулись с женой. Ну а пыль… Ерунда. Пыль может за пару часов накопиться. И флакон любимых духов – внезапно закончиться. Но в любом случае стоит позвонить Нине.

«Мобильника-то нет!» – с досадой опять напомнил себе Глеб. Делать нечего – он отправился к Астафьевым. Уж номер телефона жены Глеб знал наизусть.

…Глеб нажал на кнопку звонка.

Минут через пять дверь в воротах соседского дома распахнулась – на пороге стоял Астафьев – парень лет тридцати, упитанный и добродушный. Сонно моргал глазами.

– Здрась…

– Олег, здравствуйте… Извините, что разбудил. Я… у меня телефона нет, а надо позвонить, срочно.

Астафьев потер глаза. Потом изрек:

– Вы проходите… Сейчас телефон дам.

Глеб шел за ним по двору к дому и удивленно думал: «А он неплохой мужик… Нормальный! Не спрашивает ни о чем, за телефоном вон отправился… Хороший сосед. И чего Нина на них злится?»

– Вот, пожалуйста, звоните. Телефон здесь оставьте, на скамейке, ладно? И ворота захлопните, там английский замок. А я досыпать пошел…

Сосед скрылся в доме, а Глеб остался в чужом саду один, с мобильным.

Набрал номер Нины, внутренне содрогаясь – а ну как не ответит?!

– Алло? – Сонный, недовольный голос жены. – Алло! Кто это?

«Жива! Здорова! С ней все в порядке!» – возликовал Глеб.

– Нина, Ниночка… Это я!

– Глеб? А почему номер какой-то незнакомый определился? – удивленно спросила жена.

Глеб хотел ответить, что это мобильник соседей по даче, но потом спохватился – ни к чему Нине знать, что он ходил к Астафьевым.

– Ниночка, я свой потерял, вот, пришлось по чужому телефону… Как ты?

– Голова болит. И сердце. Но это ерунда, я привыкла. Не сильно болит… Совсем немного!

– Ты хорошо спала? – осторожно спросил Глеб.

– Ужасно. Эти Астафьевы всю ночь шумели…

– А теперь? – растерянно спросил Глеб.

– Теперь они заснули, утихомирились. Таблетку только что выпила – тут ты звонишь…

У Глеба возникло чувство, что он находится в каком-то ином измерении. Кто он, где он на самом деле, где Нина?.. Кажется, она говорит о том, что на даче… А как она может быть на даче, когда ее там нет? Это он, Глеб, на даче!

Кто из них бредит – он или Нина?.. Или она шутит?..

– Глеб, ты пил? – строго спросила Нина.

– Нет. То есть да…

– То-то я смотрю, чудной ты какой-то! – недовольно произнесла она. – Этот Бергер… Всю ночь с ним пили?

– Да.

– Ложись. Мне не звони, не приезжай. Завтра созвонимся. Все, пока…

– Нина! Нина, стой!

– Что еще?

– Нина, как у вас погода?

– У нас? У нас солнышко. А в Москве как?

– Тоже… солнышко.

– И слава богу. Ну все, пока. Целую, – почти ласково ответила Нина, и в трубке зазвучали короткие гудки. Глеб нажал на кнопку отбоя, положил телефон на скамейку и направился восвояси. Потрясенный и растерянный.

На всякий случай Глеб еще раз обошел дом. Никого. Пусто, тихо… Он один бродит по даче. А где тогда Нина?

«Может, у меня белая горячка?» Глеб пощупал лоб, подошел к зеркалу. Оно отразило чье-то помятое, незнакомое лицо. Он высунул язык. Язык был желтый, обложной.

Он, Глеб Мазуров, конечно, выглядел скверно, этого отрицать нельзя. Но он пока еще был в своем уме.

Нина думала, что Глеб сейчас в Москве. И сказала – у нас сейчас солнышко… У нас – в смысле на даче. Но ее тут не было!

– Нина соврала… Зачем?

Любой нормальный муж сразу бы заподозрил свою жену в неверности. Но не Глеб. Представить, чтобы Нина гуляла где-то по ночам, – невозможно. Нина была спокойной, рассудительной женщиной, вообще несклонной к авантюрам. В ее жизни было всего двое мужчин: первая любовь – какой-то там школьный друг, тыщу лет назад, и он, Глеб.

«Где же она сейчас находится?» – задумался Глеб.

На даче жены не было. Дома, в Москве, – тоже.

«Светка Злобина! Она у Светки, точно!» – озарило Глеба. Когда он наконец догадался, где может скрываться Нина, то возник новый вопрос – зачем жене понадобилось врать ему сейчас, что она на даче, а не у Светки?

Глеб, конечно, не любил Светку Злобину. Терпел эту особу с трудом, да, это точно, но никогда, никогда не препятствовал общению Нины со Светкой. Пусть Нина ходит к Светке в гости, пусть Светка огородным пугалом торчит у них, Мазуровых, на кухне и почем зря честит Глеба, мужчин, женщин, детей – всех людей скопом, политику, моду, телевидение…

Глеб никогда не покушался на личное пространство своей жены, он уважал его. Поэтому Нина в любой момент могла спокойно признаться – да, милый, я у Светы сейчас в гостях – и Глеб ей бы слова поперек не сказал…

Но она не призналась. И тем не менее Нина могла находиться только у Светы. Точно-точно… А у кого еще, других близких подруг у жены не имелось. Родни, кстати, у Нины тоже не было, кроме тетки, живущей под Ростовом Великим… (Скрывать визит к родной тетке, заменившей Нине мать, – вообще абсурд!)

Но зачем эта таинственность?!. Нина – больная женщина, она постоянно на лекарствах, она в любой момент могла… умереть. Нина не имеет права прятаться от мужа… Мало ли что случится!

Когда Глеб вспомнил о болезнях жены, то волей-неволей в голову ему пришла одна мысль, неприятная, страшная.

А что, если врачи поставили Нине новый диагноз? Сказали ей – а вам, милочка, недолго осталось, крепитесь. И Нина решила окончательно подтвердить этот диагноз – например, у других врачей. А для этого ей пришлось остановиться у Светки, дабы он, Глеб, ни о чем пока не догадывался… Они, двадцать лет прожившие бок о бок, кожей срослись, читали друг у друга по лицам! Нина решила не тревожить мужа раньше времени.

Если вспомнить, Нина не очень-то любила распространяться о своих болячках. Да, она часто ходила по врачам, пила много лекарств, нередко ощущала приступы дурноты, слабости, ее время от времени мучили боли – но Нина старалась не заострять на этом внимание.

Есть больные, которые с утра до вечера соловьем разливаются – рассказывают о своих болячках, о докторах, у которых лечатся… Нина – не такая. Она мужественно держалась, терпела боль и недомогания, своими проблемами Глеба старалась не грузить. Говорила сдержанно – голова болит. Сердце. Живот. Но никогда не расписывала свои недомогания в подробностях. Иногда просила о каких-то мелочах – подвезти до поликлиники, увезти, достать в такой-то аптеке такое-то лекарство… Несколько раз Глеб ездил в Подмосковье за барсучьим жиром. Но и только.

А когда Глеб пытался поговорить с ней на эту тему («Может, за границу поедем лечиться? Может, сменим поликлинику? Может, в следующий раз я с тобой к доктору пойду? Может, открыли новый способ лечения, новое лекарство – давай, я поспрашиваю, давай узнаю?..») в страстной надежде, что жена вылечится, выздоровеет и даже родит, Нина только отшучивалась.

И просила не вникать в ее дела – поскольку ей, например, неприятно было распространяться о гинекологических тонкостях, даже перед собственным мужем. «Милый, я все знаю, все понимаю о своих недугах не хуже дипломированного медика, на месте не стою, сама в вечном поиске… Ну что, я тебе сейчас о лапароскопии должна рассказать? Брось… Такие рассказы мужчинам счастья не прибавляют!»

Слово «лапароскопия» действовало на Глеба угнетающе. Вообще каждый раз, когда при нем произносили медицинские термины, ему становилось тошно. Он-то сам никогда ничем не болел, даже простужался редко, с врачами контактировал только во время профилактических медосмотров. Ни аллергии, ни хронического насморка… Рук-ног (тьфу-тьфу-тьфу!) ни разу не ломал. Головой ни обо что не бился сильно. Грибами и испорченными консервами не травился.

Итак, Глеб, в отличие от Нины, был абсолютно здоров, и единственное, на что он мог пожаловаться, – это на похмельный синдром, который иногда у него случался, если накануне приходилось перебрать лишнего… Поэтому он, как среднестатистический здоровый мужчина, в медицине не разбирался вообще. Обо всяких врачебных делах он знал только из лаконичных рассказов жены.

«Голова болит. И сердце!» – вырвалось сегодня у Нины в телефонном разговоре.

Это была ее привычная жалоба. Если бы Глеб захотел подробностей (как болит, где, лечится ли это?), то Нина, как всегда, отшутилась бы, перевела разговор на другую тему. Такое уже было, и не раз…

«Почему Нина все время пытается оградить меня от плохого, не дает помочь ей? Чего она боится? Я ведь способен поддержать ее, пройти вместе с ней этот тяжелый путь… Наверное, она видит, как я отношусь к докторам и медицине, но это же не значит, что я не способен быть рядом с ней во время лечения!»

Желание Нины оградить Глеба от того, чтобы он вник в ее медицинские проблемы, – похвально и трогательно. Редкие из жен ведут себя столь самоотверженно и мудро. «Но, блин, не доводить же все до абсурда! – вдруг взбесился Глеб. – Эта ее скрытность… Неужели Нинка меня совсем за слабака считает?! Все, пора с этим кончать… И я тоже хорош… Надо было раньше со всем этим разобраться! Сейчас поеду к Светке, найду там Нину и скажу ей: «Нина, ничего от меня не скрывай. Говори, как есть. Теперь ты по врачам будешь только со мной ходить!»

Глеб сел в машину и направился снова в город.

По дороге ему в голову пришла очередная мысль: возможно, ситуация со здоровьем у Нины не так страшна. Просто она, наверное, отважилась на какую-нибудь зверскую операцию – ради того, чтобы у них с Глебом наконец родился ребенок. И чтобы не расстраивать мужа кровавыми подробностями, решила этот факт скрыть.

«Дурочка! Идет на пытки, лишь бы угодить мне… Ох, какая дурочка… К черту детей. Так ей и скажу. Проживем без них. Сироту из детского дома возьмем, если ей так приспичило…» От раздражения и нежности к жене Глеба буквально трясло, ему не терпелось увидеть Нину. Он уже не помнил ни о чем другом.