Мы пообедали в таверне на берегу, чему Алекс был несказанно рад. Нейл сидел за соседним столиком и подавал положительный пример. Поглядывая на него украдкой, ребенок отважно сражался с куриным филе и отварной картошкой — блюдом, диетическим во всех отношениях.

После обеда я уложила его на заднем сиденье машины, стоящей с открытыми дверьми в тенистой роще в двадцати метрах от пляжа, и он мгновенно заснул. Не потребовалось ни сказок, ни уговоров.

— Привози его завтра, — сказал Нейл, когда мы не спеша плыли вдоль окаймляющего бухту мыса.

— Он тебе не надоел?

— А тебе?

Через два часа Алекс проснулся и притопал к нам на пляж. Он беспокоился, не исчез ли, воспользовавшись его отсутствием, Строитель Пирамид и Собиратель Камней, и облегченно вздохнул, увидев Нейла на песке в двух шагах от меня.

Они купались...

Они строили башни из песка...

По возвращении домой я отменила закапывание, убедив Ритку подождать до утра.

— Смотри, какой он спокойный. Поужинал и уселся рисовать. Ты хочешь слез и истерик? Знаешь, что я тебе скажу? По-моему, у него это на нервной почве.

— Конъюнктивит на нервной почве? — Ритка скептически улыбнулась.

— Ну, если язва бывает на нервной почве, почему же не быть конъюнктивиту?


Утром я была призвана в детскую для участия в консилиуме. Глядя на практически здоровый, разве что с легким намеком на покраснение, глаз Алекса, Урания даже прослезилась, а моя сестра только руками развела.

— Привет, — сказала я Алексу, похоже, совсем забывшему о том, что ему полагалось проснуться с заплывшим глазом. — Ну что, завтракать и купаться?

В его постели я заметила камень, который на прощание вручил ему Нейл. Серый камень в форме сардельки с круглым отверстием, смещенным к одному из концов. Почему-то мне подумалось, что этот камень Нейл вряд ли нашел на берегу. Скорее всего, припас заранее.

— Не выбрасывай, — сурово приказал Алекс матери, засовывая камень подальше под подушку.

— Я его вымыла, — добавила я сладким голосом. — С антибактериальным мылом.


Три дня подряд я возила Алекса в бухту Амунди. Три дня подряд Нейл полоскал его в морской воде, разыскивал для него камни самых невообразимых форм и расцветок (некоторые даже доставал со дна), с ним на пару возводил грандиозные крепости из песка, таскал его на плечах, показывал таинственные пещеры в скалах...

Конъюнктивит прошел без следа.

Ритка уже в открытую признавалась, что ничего не понимает.

— Может, у него это и правда нервное?

— А сам он что говорит? — спросила я как можно небрежней.

— Что может сказать трехлетний ребенок? — Ритка вздохнула и помешала ложкой овсянку в кастрюле. — Он сказал, что его вылечил Бог.

— Ну и прекрасно. Чем тебя это не устраивает? Бог многих вылечил. А Лазаря вообще воскресил.


Во второй половине дня мы с Нейлом встретились недалеко от селения Палиолутра в долине Коцифи.

— Не говори ничего, — зашептал Нейл, роняя меня на отнюдь не мягкую землю. — Молчи, молчи. Все потом.

Закрыв глаза, изгнав из головы все мысли, я разрешила себе просто наслаждаться ощущениями, просто вдыхать этот свойственный его коже запах морской воды, как будто здесь, со мной, не человек, а сам Мананнан Мак Лир.

Потом мы лежим, счастливые, в тени кривой оливы, и переговариваемся.

— Она хочет знать, куда я собралась и когда думаю вернуться... чем я занималась, где обедала, что купила... это невыносимо. Я злюсь, она обижается. Она считает, что я изменилась.

— А ты сама так не считаешь?

— Не знаю. Может быть.

— Ты можешь переехать ко мне, — сказал Нейл, подумав.

— Нет, — я грустно улыбнулась, — не могу. Он кивнул, покусывая травинку. Он знал, что я считаю это невозможным не только из-за сестры.

Он знает даже то, о чем я ему не рассказываю, и временами это пугает. Ведь я говорю с ним на чужом для меня языке, в то время как думаю все-таки на родном. Мои слова, как и мои мысли, открыты для него не в полной мере. И все-таки он знает.

— Нейл. — Я ощутила внезапное сердцебиение. — Признайся, тебе не бывает страшно?

— Нет, — ответил он спокойно и сорвал еще одну травинку взамен изжеванной. — Все это в прошлом, Элена.

— Как тебе удалось?

— Ну... йоги называют это смещением фокуса сознания. — Он скользнул взглядом по моему лицу, как мне показалось, с искренним сочувствием. — Я понимаю, тебе сейчас тяжелее, чем мне.

— Неужели? — механически переспросила я, отлично зная, что он прав и в этом.

— То, что ты расцениваешь как потерю, я принимаю как дар. Я готов к переменам, готов к работе. Я готов стать звеном в цепи. Принять протянутую руку с тем, чтобы в нужное время протянуть ее тому, кто последует за мной.

Непрерывная цепь инициации. Он сказал это почти в открытую. Но что это означает в наше время?

— Но ты же не можешь сам... ты не можешь один...

— Когда ты становишься ищущим, с той стороны сразу начинает поступать помощь. Главное — не терять бдительности и вовремя принимать ее, не рассуждая о том, такая она, как ты ожидал, или не такая. Не бойся за меня, Элена. — Он ласково сжал мои пальцы. — Я знаю, что делаю. Со мной все в порядке.


Домой я вернулась после полуночи. Ритка, разумеется, потребовала отчета, я рявкнула на нее и ушла к себе. Для нее слова «разведенная» и «слабоумная», очевидно, являются синонимами, но я не собираюсь лить воду на ее мельницу. В конце концов, здесь есть и другие, помимо меня, кто нуждается в постоянном присмотре, а именно двое ее детей. Так я ей и сказала.

За распахнутыми настежь окнами сонно стрекотали цикады. Спят эти твари когда-нибудь или нет? В высокой траве копошились мыши, а может быть, ежи. Я вдруг поняла, что совершенно не представляю, водятся ли на Крите ежи, и решила при случае спросить об этом Нейла.

За стеной что-то брякнуло, заныла спросонок Лиза. Через минуту к ней присоединился Алекс. Господи, ну что там еще стряслось? Это не жизнь, а какое-то «Маппет-шоу».

Я легла, выключила свет и повернулась лицом к стене.

Ритка, ее шумные дети... Нет, невыносимо. Этот дом перестал быть моим. Я уже не могла спать до полудня, не могла сидеть голая на террасе с бутылкой «Метаксы», не могла привести сюда Нейла... Пора уезжать.


18

Ритка оказалась первой, кому я сообщила о своем решении. Это вышло как-то само собой, за завтраком. У нее чуть кусок не выпал изо рта. А потом началось...

— Ты два с половиной месяца сидела тут одна-одинешенька и даже не помышляла об отъезде. Только вздыхала по телефону: ах, я скучаю! приезжайте поскорее! А когда мы приехали, сразу бежать!

— Ну, не сразу.

— Да ты двух недель с нами не прожила, бессовестная!

Это было только начало наших ссор. Мы обе отлично знали, что в дальнейшем они будут происходить все чаще и чаще. И вовсе не потому, что мы с сестрой не любим друг друга. Очень даже любим! На расстоянии.

Ритка, конечно, догадывалась, что здесь замешан мужчина. Несколько раз Нейл звонил мне по телефону, чтобы договориться о встрече, а она случайно оказывалась рядом, и, поскольку я тут же уходила с трубкой в свою комнату и плотно прикрывала за собой дверь, трудно было предположить, что звонит мама или кто-то из моих московских подруг. В конце концов она не выдержала и задала вопрос в лоб:

— У тебя есть мужчина?

— Да, у меня есть мужчина.

— Ты приводила его в этот дом?

— Да, я приводила его в этот дом, и, как видишь, он ничего не испортил здесь и не украл. Я приводила его туда, где жила сама, и он поступал точно так же. Не вижу в этом ничего предосудительного.

Ритка пришла в ярость. В то время как она мыкалась у себя дома с маленькими детьми, я здесь, оказывается, жила в свое удовольствие. Ее сразила моя откровенность. К тому же в моем ответе не прозвучало ни малейших признаков раскаяния.

Мне полагалось чувствовать себя несчастной после развода и сопутствующей ему нервотрепки, а я вместо этого чувствовала себя, да и выглядела, непотребно счастливой. Каким-то волшебным образом Нейлу удалось примирить меня и с жизнью, и со смертью. В этом безграничном божьем мире я больше не была паршивой овцой.

— Ты уже заказала билет? — поинтересовалась Ритка, слегка поостыв.

— Нет, но собираюсь заняться этим ближайшее время.

Странное дело, мне показалось, что она облегченно вздохнула. И зачем, интересно, я ей нужна?


Конечно, были еще чудесные дни, не омраченные скандалами с Риткой, ревностью к Ронану, мыслями о предстоящей разлуке и беспокойством о состоянии здоровья Нейла, который по-прежнему не считал нужным хоть как-то его поберечь. В один из таких дней мы втроем — Нейл, Ронан и я — совершили пешую прогулку по ущелью Самарья, самому протяженному и самому красивому ущелью Европы.

Моей первой реакцией было возмущение:

— Ему обязательно таскаться за нами?

Ведь я-то уже знала, что собираюсь уезжать, и дорожила каждой минутой, проведенной с Нейлом.

— Он не настаивает. Он спрашивает твоего согласия.

— Но зачем?

— Это восемнадцатикилометровый каньон, стены которого в некоторых местах достигают шестисот метров в высоту, — ответил Нейл. — Туда, конечно, водят экскурсии, но далеко не каждый день. Там нет ни дорог, ни автомобилей...

Я начала догадываться.

— Еще раз, Элена: нам предстоит пройти восемнадцать километров по совершенно дикой и не доступной для транспорта местности. На это уйдет от восьми до десяти часов.

Он грустно усмехнулся и посмотрел мне прямо в глаза.

— Можешь не продолжать, — пробормотала я. До меня наконец дошло, что Ронан попросту боится отпускать его туда вдвоем с женщиной. Женщина не вынесет его на руках в случае чего, а мужчина сумеет. Бедняга, он не видел акробатических трюков возле монастыря Кафоликос.


На такси мы добрались до плато Омалос, откуда начинается маршрут, купили билеты (ущелье Самарья имеет статус Национального парка) и спустились в каньон.

— Обратно тоже пешком? — спросила я, робея при мысли о предстоящем марш-броске.

— Посмотри на карту. Мы выйдем из каньона на южном берегу Крита, у селения Агиа-Румели. А оттуда на катере до Хора-Сфакион. — Нейл обернулся, щурясь от солнца, посмотрел сперва на меня, потом на Ронана и скомандовал: — Вперед!

В путеводителе я прочла, что этот уникальный каньон образован эрозией вод, стекающих со склонов Белых гор с восточной стороны и с вершины горы Волакиас с западной. Эти ручьи мы вскоре увидели. И не только ручьи, но даже небольшие озера, в которых с удовольствием искупались.

Ронан почти все время молчал. То ли подозревал, что мы тяготимся его присутствием, то ли сам страдал от непривычной для себя роли опекуна. Я заметила, как зорко он следит за каждым движением Нейла, особенно при переходах по шатким мостикам через овраги, но и по сторонам смотреть не забывает. Именно он углядел за кустами на одном из пологих склонов дикую козу и показал ее нам.

Я вспомнила про ежей (или мышей) и спросила о них во время очередного привала.

— Да кто угодно, — ответил Нейл. — Ежи, полевые мыши, ласки, куницы, барсуки... В горах встречаются даже дикие кошки. Я сам не видел, но Костас и Яни говорят, что это так.

Он показал мне цветущие на склонах тюльпаны и цикламены. Желтую фиалку я обнаружила сама.

— Боже мой, что за место! Прямо Ботанический сад.

— Почти все виды душистых трав и цветов произрастают в ущельях, а ущелий на Крите немало. Самарья, Прассано, Превели, Пацоса... Здесь мне даже курить не хочется.

— А мне хочется, — признался Ронан.

Пока я ползала по склону, любуясь цветочками, эти двое успели еще разок искупаться в мелком пруду с прозрачной зеленой водой и теперь сидели рядышком на камнях, подставив солнцу худые мускулистые тела. Они сидели в молчании, не глядя друг на друга. Ронан, как мне казалось, вообще мог часами сохранять абсолютную неподвижность. Как говорил один мой приятель, полный дзен. Искусство созерцания без мышления.

Вот его бледная рука коснулась смуглого от загара плеча Нейла. Вполне целомудренное прикосновение, но у меня при виде этого часто-часто забилось сердце.

Пусть он останется. Пусть заменит меня.

Глупая, что ты несешь? Ведь на самом деле ты не хочешь, чтобы кто-то заменил тебя в сердце Нейла, потому что — ты это отлично знаешь — его в твоем сердце не заменит никто.

На полпути нам встретилось заброшенное селение Самарья. Как и ущелье, оно обязано своим названием церкви Осия Мария. Постепенно осыпающиеся бурые стены, густая зелень кустарника, яркие пятна цветочных полян... И здесь, среди немыслимых красот, под щебет птиц и журчание ручьев, я объявила ему о своем отъезде.