— Мы могли бы выкопать яму и засунуть в нее этого мудака... или пустить его цыплячьи кости на мыло... — невнятно бормочет Джен, смеясь над своей шуткой.

— Слава Богу, ты избегаешь физического труда, как чумы, а то я бы забеспокоился.

— Заткнись, Зак. Я могу сделать исключение на этот раз.

— Мы можем просто посмотреть этот чертов фильм? — Мои слова звучат немного резче, чем я хотела, но не могу вынести, что они снова вспоминают Скотта. Я знаю, что бросила его, потому что он был дерьмовым мужем в последнее время, но я все еще люблю этого человека.

— О, похоже, она не шутит, — поддразнивает Джен. Я жду, что она скажет что-то еще, но, к счастью, она откидывается назад, чтобы закончить смотреть фильм.


Я просыпаюсь с пульсирующей головной болью и хрустом в шее. Мне в лицо упирается нога, и через минуту я понимаю, что нахожусь на полу в гостиной Зака, а Джен лежит надо мной на диване. Шлепаю ее по ноге и заставляю себя сесть. Задерживаю дыхание на мгновение, пока не понимаю, что мой желудок справится с этим. Тьфу. Может быть, в следующий раз нам стоит сменить текилу на вино.

— Вставай и сияй, солнышко, — говорит Зак, входя в комнату, только что принявший душ и чертовски бодрый для того, кто полночи пил.

— Я становлюсь слишком стара для этого.

— Да, ты практически старуха в свои двадцать семь лет. — Зак закатывает глаза. — Время для взрослых подгузников и тревожной кнопки. Взгляни правде в глаза, ты разбита настолько, что подъем станет сомнительным в твоем преклонном возрасте.

Я швыряю в него подушкой, совершенно не попадая, и сбиваю со стола пустую бутылку из-под текилы. Что заставляет Зака разразиться смехом. Джен стонет с дивана, говоря нам обоим:


— Заткнитесь, придурки.

— Кофе? — спрашивает Зак, беря меня за руку, чтобы поднять на ноги.

— Очень много кофе.

Зак протягивает мне эликсир жизни, и я вдыхаю теплый аромат, уже чувствуя себя почти человеком. Мои глаза болят от слез, голова — от выпитого, но хуже всего боль в груди. Надеюсь, это правда, когда говорят, что время лечит все. Вот бы сейчас достать машину времени и быстро перемотать вперед к тому времени, когда боль уйдет.

— Ты сегодня работаешь?

— Да, — киваю я. — Если перестану, то буду просто сидеть и хандрить, пока не сойду с ума. Кстати, мне лучше поторопиться, а то опоздаю.

За последние три дня мой телефон звонил не меньше двадцати раз. Я потеряла счет количеству текстовых сообщений после первого дня переезда. Скотт, очевидно, не собирается так легко сдаваться. Джен убеждена, что он так настойчив, потому что всегда хотел того, чего не может иметь, и никогда не отступал от вызова. Не думаю, что он когда-либо принимал «нет» за ответ.

Он всегда любил соревнования и шел к цели с целеустремленной решимостью. Он начинал как скромный стажер в компании по рекламе в рамках летней программы на первом курсе колледжа. Через два года он стал их главным агентом. Через четыре года он стал партнером, и когда основатель компании ушел в отставку в прошлом году, то сделал это, потому что верил, что Скотт способен взять бразды правления в свои руки.

Мой уход стал для него новым вызовом, и он доказывает свое упрямство. Никак не ожидала от него такой реакции. Я ждала безразличия. Скотт не дал мне никаких оснований полагать, что он ценит наши отношения. Постоянные звонки на мой телефон подпитывают мои сомнения.

Телефон звонит снова.

— Ты должна просто ответить на эту чертову штуку и послать его к черту, — ворчит Джен.

Мне кажется Джен больше расстроена настойчивыми звонками и сообщениями, чем я. У меня даже не хватило смелости прочитать смс — и я определенно не готова услышать его голос. Не думаю, что смогу справиться с этим. Ещё нет.

— Я иду спать. У меня завтра длинный день.

— Да, мне нужно домой, пока Гизмо не решил снова использовать мою подушку в качестве мусорного ящика. — Джен съеживается от воспоминаний. Гизмо славится тем, что мстит... если его ужин запаздывает, или если Джен слишком долго оставляет его одного, или если она слишком громко чихает. Гизмо — мудак. Типичный кот. — С тобой все будет в порядке?

— Ты же знаешь, что вы с Заком не должны нянчиться со мной?

На лице Джен появляется виноватое выражение.


— Мы надеялись, что ты не заметишь.

— Ты такая же незаметная, как слон в посудной лавке. Если Зака нет дома, ты здесь. Не говоря уже о том, что мы все обедали вместе каждый день на этой неделе, хотя уже несколько месяцев наши графики не совпадают и у нас не было этой волшебной возможности.

— Попались! Мы просто беспокоимся о тебе.

Я заключаю Джен в объятия.


— Знаю, но со мной все в порядке. — Джен издает звук, который дает мне понять, что она не купилась на мою маленькую ложь. — Ладно, может быть, я еще не в порядке, но буду. А теперь иди домой, пока Гизмо не поджег дом.

Джен уходит без дальнейших возражений, и я вздыхаю с облегчением, оставшись одна. Быстро пройдя в ванную, чтобы почистить зубы и смыть дневной макияж, я натягиваю одну из рубашек, которые стащила у Скотта, когда собирала вещи.

Знаю, знаю. Я бросила Скотта, но это не значит, что я его не люблю. Мое сердце болит, понимая, что он страдает. Но даже в этом случае я не могу вернуться к тому, что было раньше. Это почти сломало меня. Разлука причиняет боль, но быть с ним, видеть его каждый день и не иметь возможности быть с ним на самом деле еще хуже.

Я обнаруживаю, что сижу, скрестив ноги, посреди кровати и смотрю на свой телефон, как будто это змея, готовая укусить. Подпрыгиваю, когда он жужжит от очередного сообщения. Забавно, что неделю назад отдала бы все, чтобы привлечь внимание Скотта, а теперь, когда мне кажется, что полностью завладела его вниманием, я не хочу этого.

Нет, это не так. Проблема не в том, что не хочу этого, а в том, что я действительно хочу этого.

Слишком.

Я делаю глубокий вдох и решаю, что пора посмотреть в лицо страху. Открываю поток смс-ок от Скотта, там тридцать одно непрочитанное сообщение.

Действительно упрямый, настойчивый мужчина.

Перехожу к первому сообщению и начинаю читать:

«Мэл, я знаю, что облажался. Я не откажусь от нас».

«Я люблю тебя».

«Скажи Джен, чтобы она не убивала меня во сне».

Я смеюсь над этим, хотя это последнее, что хочу сделать. Скотт всегда мог почувствовать, когда меня нужно было рассмешить, и был не прочь поставить себя в неловкое положение, чтобы это произошло. Даже сейчас, когда расстроен, он пытается подбодрить меня. На этот раз слезы уже не остановить.

Я продолжаю читать:

«Спокойной ночи, детка».

«Доброе утро. Надеюсь, ты хорошо спала».

«Мэл, пожалуйста, ответь на звонок. Я просто хочу поговорить».

Я закрываю глаза от боли, потому что тоже этого хочу.

«Я позвонил в офис. Билл даже не соединил меня с голосовой почтой».

Нет, он бы так не поступил, мои друзья — верная компания, это точно. Они видели, что сделали со мной последние полтора года, и стараются защитить меня от еще большей душевной боли.

«Я просто хочу знать, все ли с тобой в порядке».

Нет, я действительно не в порядке.

Сообщения продолжаются в том же духе. Скотт пишет мне «Доброе утро» и «Спокойной ночи». Говорит, что любит меня и скучает вперемешку с просьбами позвонить ему. К тому времени, как заканчиваю читать сообщения, я плачу так сильно, что чувствую, что не могу дышать, и спрашиваю себя, почему заставляю нас пройти через это.

Правильно ли я вообще поступаю? В ночь нашей годовщины это казалось правильным. Теперь я понятия не имею. И это сомнение является причиной, почему, когда мой телефон звонит, я отвечаю на него.


Глава 4

Скотт

Если определение безумия состоит в том, чтобы делать одно и то же снова и снова и ожидать разных результатов, то, возможно, я сумасшедший. Хотя меня это не сильно волнует. Если возвращение Мэллори будет стоить мне рассудка, так тому и быть. В любом случае, я бы предпочел держать ее в своих объятиях, чем быть в здравом уме.

Вот почему я звоню ей снова, хотя она не отвечала на мои звонки с тех пор, как ушла. Телефон едва заканчивает первый звонок, когда линия соединяется. Я предполагаю, что она снова отправляет меня на голосовую почту, и бесстыдно жду, чтобы услышать ее счастливый голос, говорящий мне, что она, вероятно, потеряла свой телефон и оставила сообщение, поэтому я потрясен, когда меня встречают молчанием.

— Мэллори?

Она молчит, но я слышу ее дыхание. Как бы жалко это ни звучало, мне достаточно просто слушать, как она дышит в ночи, только бы она не повесила трубку. Я перебираю в уме сотни вещей, которые сказал ей за последние несколько дней, но не могу остановиться ни на одной из них.

Поэтому я говорю ей единственную правду, которая имеет значение...

— Я люблю тебя, детка.

Мое сердце сжимается, когда я слышу тихое сопение на другом конце линии и понимаю, что она плакала. Я полный ублюдок, потому что мне приятно знать, что она тоже переживает.

— Поговори со мной. Мне так жаль, ты даже не представляешь... я сделаю все, чтобы загладить свою вину. Мы можем это исправить — я могу это исправить. Пока мы любим друг друга, мы можем справиться со всем, что угодно. — Чувствую себя немного засранцем, когда она всхлипывает, но эти слова были правдой в день нашей свадьбы, когда мы произносили наши клятвы, и они все еще верны... мы можем справиться со всем, пока любим друг друга. — Если только ты меня больше не любишь. Если так, я заслужил это.

— Я... — Мэллори начинает говорить, но замолкает прежде, чем заканчивает.

— Я проведу каждый день своей жизни, пытаясь заставить тебя снова полюбить меня.

— Проблема в том, Скотт, что я все еще люблю тебя.

Я вздыхаю с облегчением, и на сердце становится в десять раз легче. По крайней мере, до тех пор, пока она снова не заговорит и не ударит меня прямо в живот.

— Впрочем, это не имеет значения. Моя любовь к тебе никогда не была проблемой. Ты ушел от меня задолго до того, как я ушла от тебя. Я не могу так жить. Это слишком больно. — Теперь она плачет всерьез, и все мои инстинкты восстают от невозможности обнять ее и утешить.

— Все будет не так. Обещаю…

Мэллори фыркает сквозь слезы.


— Твои обещания сейчас ничего не значат.

Она совершенно права, и я ненавижу себя за то, что потерял ее доверие.


— Я не могу изменить того, что сделал. Все, что я могу, это провести остаток своей жизни, доказывая, как сильно люблю тебя.

— Может быть, ты и любишь меня, но я тебе не очень нравлюсь. Ты находишь мою неуклюжесть раздражающей. Принимаешь мое выражение беспокойства за нытье. Мы больше не подходим друг другу.

Я не отвечаю сразу, серьезно обдумывая то, что она сказала. Ее неуклюжесть раздражает? Мой немедленный ответ — нет. Я знал это с самого первого дня, и для меня было честью быть тем, кто ловил ее, когда она спотыкалась или перевязывать палец, когда она небрежно резалась во время приготовления пищи. Неужели я думаю, что она ворчит? Я прокручиваю прошлое и со стыдом вспоминаю, как был раздражен, когда она прервала меня на работе.

— Мэл, у меня нет оправдания тому, как я с тобой обошелся. Это непростительно. Если ты вернешься домой, все будет по-другому. — Я чертовски надеюсь, что она услышит искренность моих слов.

— Я не могу тебе верить...

— Дай мне шанс. Давай я приглашу тебя на ужин.

— Вроде свидания? — спрашивает она с явным недоверием.

— Точь-в-точь как свидание.

— Даже не знаю...

— Мэл, что мы теряем? Неужели ты настолько тверда в своем решении, что даже не даешь нашему браку шанса? — Я молча пинаю себя за то, что так напорист. Мэллори никогда хорошо не реагировала на давление.

Я представляю себе маленькую морщинку между ее бровями, сжатые губы, чтобы не выпалить первое, что пришло ей в голову. Мэллори всегда так добросовестно относится к тому, что говорит, особенно когда ее эмоции зашкаливают. Это только одна из причин, почему я влюбился в нее — ее доброта.

— Нет.

Ее односложный ответ заставляет меня сдуться на месте.


— Пожалуйста. — Я даже не пытаюсь скрыть свое отчаяние.

— Я не готова сдаваться. Мы можем поужинать вместе.

— Завтра? — с надеждой спрашиваю я.

— Хорошо...

— Заеду за тобой в семь?

— Хм... почему бы тебе не сказать мне, где мы встретимся?

Если ее отъезд не был достаточно говорящим, то тот факт, что она даже не позволила мне забрать ее на ужин, несомненно. Она и глазом не моргнула, когда я заехал за ней на наше второе свидание. Теперь, годы спустя, она предпочла вести машину сама, на случай, если ей понадобится сбежать.