Людей не много, как и принято в такое время: сейчас еще около шести. Но дайте этому месту пару часов, и здесь будет целая толпа желающих надраться и выплеснуть свою энергию в неумелых танцах.

– Даки, ты ли это?! – Басистый голос бородача Джексона встречает меня прямо у порога, как старую добрую приятельницу.

– Привет, дровосек!

Я усаживаюсь на высокий стул и по-хозяйски закидываю ногу на ногу.

– Ты куда пропала-то?

– Меня затащили в Филадельфию.

– Во дела! Так ты что, как всегда, сбежала?

– Типа того.

– Что ж… – Почесывая свою жесткую растительность на лице, меняется в голосе он. –  Давай угощу чем-нибудь за счет заведения! Как обычно, джин с колой?

– Без колы.

– Ты сегодня по хардкору, малышка.

– Ну а чего тянуть?

– Действительно. Вся суть Коуэн в одном выражении.

Бармен внимательно смотрит, как стремительно пустеет стакан и смеется.

Горчащая ядреная жидкость проникает в горло. Вкус можжевельника и пряных трав пробивает нос и вызывает слезы. Джексон уже протягивает стакан с колой, но я трясу головой и громко взвизгиваю, от чего все посетители сразу же обращают на меня внимание.

Несколько пар хищных глазищ местных альфа-самцов задерживают свой взгляд чуть дольше. Я знаю, о чем они думают – проходила. И я знаю, что их ждет, если они попытаются завязать со мной контакт. Разбитая рожа и урок на всю жизнь – вот что.

А вот и папаша спохватился. Мне не хочется принимать очередную волну беспокойных отцовских возгласов с просьбами вернуться обратно. Я выключаю пиликающий от беспрерывных звонков телефон и громко кладу его на столешницу, одновременно показывая жестом бородачу повторить заказ.

Да, тварь я еще та.

– Лихачи спрашивали про тебя.

Бармен имеет в виду одну банду, с которой я «имела честь» связаться. Они мотогонщики, а еще дилеры. За шлемами скрываются тупоголовые имбецилы, не знающие ничего, кроме гонок, продажи, употребления наркотиков и беспорядочных драк с их злейшими врагами. Я понравилась главарю, вот они и разыскивают меня повсюду. Даже номер пришлось сменить, дабы не названивали. Не то чтобы я одумалась, просто мне с ними быстро наскучило. Источник азарта иссяк, а потребность в нем чувствовалась значительная. Но в их компании я была достаточно времени, чтобы набраться гадостей. Зараза хорошо ко мне прилипла.

– И что им было нужно?

– Интересовались, куда ты подевалась.

– Пусть и дальше интересуются.

– Правильно. Хантеру будет зажирно. Он не заслуживает такой красотки.

Я не удостаиваю его комплимента ответом и лишь делаю еще пару глотков. Я привыкла, что меня считают «красоткой». Я действительно не серая мышь. Природа меня сполна одарила прекрасной фигурой и смазливым личиком. Только такая внешность притягивает всяких моральных уродов, жаждущих заглянуть под юбку. Я часто натыкалась на придурков, на которых и вымещала весь свой гнев.

Благодаря танцам, мышцы у меня в тонусе, руки, ноги сильные. Этого хватало, чтобы влезать в драки или зачинать их. На самом деле достаточно врезать пару раз и меня отпускает, поэтому до смертельного состояния я никого не доводила, но в полиции бывала частенько. Там не соскучишься. Доставляло особое удовольствие общаться с копами, с пеной у рта угрожающими заключением. Но их слова – лишь вода, которая только и может, что плескаться в стакане. Благодаря прекраснейшей работе адвокатов, меня отпускали почти сразу же.

Проходит час, два. В крови уже блуждает достаточно джина. Народу становится больше, воздуха меньше. Отовсюду разит дешевым парфюмом и примитивными разговорами. Мне становится скучно. Поэтому, попрощавшись с Джексоном, я покидаю Блэк Кэт.

***

Такси привозит меня на Мэдисон-авеню. Прямиком в жерло вулкана, а если быть точнее, то в танцевальную студию имени Мередит Коуэн.

Какого черта я тут забыла?

Спросите что-нибудь попроще. Видимо, мне требуется еще больше, чем есть, издевательств над собой.

Просторное здание с шикарнейшим фасадом, от каждого кирпичика веет благородством. Я здесь занималась. Это место было мне вторым домом. Каждая ступенька родная.

За студию взялся друг нашей семьи, небезызвестный хореограф Брайан Хатчерсон. Он многое сделал, чтобы она не провалилась к чертям собачьим после смерти ее прежней владелицы. Может и хорошо, что ее не закрыли. На улицу полетело бы много действительно талантливых людей.

Свет горит лишь в двух оконцах на втором этаже.

Там раньше был кабинет матери.

Я вспоминаю ее, сидящую за столом и увлеченно что-то пишущую в блокноте. В глазах начинает неприятно щипать, будто в них кинули щепотку перца.

Захожу внутрь неизвестно зачем. Что меня сюда потянуло? Я не была здесь ровно год и обходила это место стороной всякий раз, когда была неподалеку.

Прямо в фойе у лестницы воссоздали постамент мамы в красивой балетной пачке и с розами. Рядом стоит много зажженных свечек, оплакивающие горячим воском годовщину ее смерти. Бесконечное количество всяких милых записочек а-ля: «Мы вас помним», «Вы в нашем сердце навечно»  и в том же духе так и напрашиваются на то, чтобы их сожгли прямо в этом пламени скорби. Она все равно этого не увидит, эти почести – лишь бесполезная условность.

Открываю первую попавшуюся дверь в зал. Я так отвыкла от этой обстановки! От станков с дубовыми поручнями вдоль панорамного окна, открывающего шикарный вид на улицу и бутик Джорджа Армани. От зеркал во всю стену, величественных рельефных потолков и огромных люстр, источающих яркий свет. Все такое родное, но в то же время далекое. Каждый дюйм этого помещения ассоциируется с его мертвой хозяйкой.

– Дакота, что ты здесь делаешь? Тебя отец повсюду ищет! – Мужчина в деловом костюме разбавляет одиночество, появляясь передо мной.

– И тебе привет, дядя Брайан.

Давно я его не встречала. Он постарел… Мельком скольжу взглядом по поседевшим волосам, отчетливым морщинкам у губ.

Куда делся тот самый человек, которого мама в шутку называла молодым перцем?

– Я, кажется, тебя сто лет не видел. Ты так изменилась!

– Для целого века я довольно неплохо сохранилась, да? Папаша рассказал, каким монстром я стала?

– Дакота Мерси Коуэн, не говори так о себе!

– А что тут такого?! Монстры живут в каждом из нас. Некоторые их годами удерживают в голоде, некоторые прикармливают, а некоторые  устраивают для них знатные пирушки. Как думаешь, к какому типу отношусь я?

Дядя ничего не отвечает, а просто подходит и зачем-то меня обнимает. Я же все равно ничего не почувствую. Его руки крепкие, как и ведется у танцоров, но я ни черта не ощущаю, ни тепла, ни приятных мурашек по коже.

– Твой монстр кофе не хочет? – похлопывая меня по плечу, сочувственно предлагает он.

– Нет, не хочу мешать его с джином. – Я оглядываю зал. – Как успехи в студии? Процветает?

– Хм, да не сказал бы. После смерти Мередит дух этого место истощился.

– Да, мамаша и здесь знатно подгадила…

– … что ты такое говоришь, милая?

Хатчерсон шокировано таращится. Ну да, он же не привык к моим перлам. Да это и хорошо, хоть кому-то не пришлось видеть всего кошмара.

– Да так, не бери в голову, Брайан. Приятно было тебя увидеть.

На самом деле мне пофиг. Ну, вы поняли.

– Уже уходишь? – разочарованно спрашивает он.

– Нет, это вы уходите.

– В смысле? – Следует нервный смешок.

– Я хочу побыть здесь одна, если позволите.

– Хорошо, Дакота, но ты обещаешь не пропадать?

Боже правый, к чему эти слащавые манеры? Кому они нужны? Лишняя обязаловка. Я нафиг ему не сдалась, как и он мне. Единственное связующее нас звено покоится под семью футами земли.

– Отцу не спешите звонить, – поворачиваясь к нему спиной и встречаясь со своим напряженным отражением, лишь отвечаю я.

Брайан уходит. У меня остается максимум двадцать минут спокойствия, потому что потом сюда вломятся охранники, обчесывающие до этого весь город в поисках меня.

***

Четыре года назад

– Дакота, повтори последнюю связку. Она какая-то грязная!

– Мам, я уже ног не чувствую… – чуть ли не вою я от усталости, сидя на полу.

– Приемной комиссии в Джулиарде ты тоже так скажешь? Девочка, соберись!

Я готовлюсь к поступлению. Одного таланта для этой школы мало, там важен результат многолетних усердий. Программа репетиций жесточайшая. Мать меня не щадит. Оно и понятное дело: дочь известного хореографа не должна ударить в грязь лицом. Именно она стала моим первым наставником, она научила меня двигаться, она заложила базу.

Ко мне всегда было больше требований, больше замечаний. Но через боль и слезы я добивалась высот, поэтому не злюсь на нее. Я знаю, что каждое ее слово небезосновательно.

Я поднимаюсь. Сто раз про себя повторяя, что танец – не набор движений, а смесь эмоций. Важно не только правильно двигаться, важно вложить в это действие себя. Джаз-модерн – танец баланса между полетом и гравитацией. Это момент возвышения и падения навзничь. Здесь важна каждая деталь. 

Четыре восьмерки (2). Вступление. Спина прямая, руки во второй позиции. Резкий выпад в сторону с зависанием одной ноги в воздухе. Вперед…

Я должна отточить каждое движение.

***

Помню каждый кусок хореографии того номера. Я выстроила в нем определенную политику движений и чувств. Все было идеально. Меня приняли, похвалив отличную технику.

Помню счастливые и гордые глаза мамы, когда она узнала, что я поступила в самую лучшую школу искусств. Тогда весь мир заиграл яркими красками, засиял светлыми лучами, закипел жизнью. Я была счастлива. Я обожала танцевать и только в этом деле видела свое будущее.

В ушах зашумела кровь. Перед глазами встала мутная пелена. По холодной щеке скатилась скупая слеза боли. В зале эхом пронесся родной голос матери, вылезший из глубин памяти. Дрожащие руки сжались в кулаки. Ногти вонзились в кожу, прокалывая внутреннюю сторону ладони.

Она была моим воздухом, но потом исчезла, а я получила кислородную недостаточность.

Не смей реветь. 

Это все равно не поможет. 

Легче не станет.

Вместо того, чтобы поддаться слабости, неожиданно для самой себя, я начинаю двигаться, повторяя движения того самого танца. Как сахар в кипятке, все вокруг растворяется, перестает быть видимым.

Прыжок. Нога вытянутая. Прогиб. Ее лицо.

Ох, моя спина!

Кажется, там что-то хрустнуло. Только идиот станет танцевать, не размявшись перед началом. Мой длительный перерыв сказался на форме. Я закостенела. Впрочем, это касается не только растяжки…

Услышав шорохи за дверью и тяжелый голос Стива, я оборачиваюсь.

За мной приехали.

Точно в срок. Слишком ожидаемо.


2. Счет – немаловажное понятие, без которого трудно разобрать танец на составные части. Чтобы просчитать музыку, нужно услышать ритм. Обычно на восемь счетов приходится одна строчка куплета песни.

Глава 4

Я устал. Я правда устал. Она сводит меня с ума. Каждая её выходка стоит многого: нервов, бессонных ночей, финансов. Мне не жаль денег для дочери, но когда они уходят на оплату ущербов, нанесённых в порыве гнева…

Проще ограбить банк, нежели достучаться до нее. Она уничтожает себя. Медленно, но уверенно двигается в сторону бездонной пропасти. И я боюсь, что однажды не смогу ее спасти, не успею подать руку помощи. Я боюсь, что однажды потеряю ее так же, как потерял Мередит.

Ее уход для многих стал болезненным. Я не исключение. Я горевал, не спал сутками, вспоминая наше счастливое, полное радости и любви, прошлое. Но я смог совладать с собой и справиться. У меня был стимул продолжить жить, не простаивать на месте, упиваясь болью, и этот стимул – две мои дочери. Но Дакота… моя маленькая девочка потерялась, заблудилась так далеко, что я уже не знаю, где и как ее найти.

Это не она.

Ее нет рядом.

В ее, казалось бы, знакомых глазах нет ничего родного. Единственное, что в них отражается, – это ненависть. Ненависть ко всему. И никакие способы вернуть ее в прежнее состояние не работают.

Я часто вспоминаю ее прежнюю. Задорную, веселую, инициативную, уверенную в себе девушку я видел каждый день до того самого момента… Потом он стер из нее эти качества. Во мне еще теплится надежда, что они не исчезли бесследно, что однажды она сможет перебороть свою темную сторону.

После того, как мы вернулись из Нью-Йорка, она опять замолчала. Она и раньше уходила в себя, но с каждым разом эти путешествия затягивались все дольше и дальше. Уж не знаю, что лучше – животные крики или храм тишины за дверью.

О чем она думает? Что ее тревожит? Что она хочет сказать, но не может?

Дакота просто там сидит и ничего не делает. А ведь и дня не было, чтобы она не проводила его в движении. Она постоянно танцевала. Это занятие всегда помогало ей в трудные минуты. Кажется, что когда включалась музыка, и она начинала двигаться, то все плохое, посетившее ее душу, тут же испарялось. Но только не в этот раз. Она уже как год забросила все, что связано с танцами. Переехав в Филадельфию, я даже оставил одну комнату для хореографического зала, но она туда так ни разу и не заглянула.