– Вера! – услышала вдруг Вера Дашкин голос. – Вер!..

Старшая сестра поспешила к младшей.

Даша чувствовала себя погано, но терпимо, только в горле пересохло и безумно хотелось пить. Вера налила ей рассолу. Даша выпила полный стакан залпом.

– Спасибо, – отдала пустой.

– Ты как? – поинтересовалась Вера, приветливо улыбаясь.

– Жесть, – вымученно улыбнулась Даша в ответ.

– Чего напилась-то так?

– Да сама не знаю. Но так хорошо сперва было. А потом так плохо…

– Это неизбежно в неограниченном употреблении, – учила старшая сестра.

– И чё теперь делать? – спросила Даша совета.

– Ну, если стыдно за вчерашнее, – произнесла Вера, – значит, «праздник» удался. Ты хоть помнишь, что творила?

– Местами, – ответила Даша.

– Спросишь у Тани Павловской, – подсказала Вера, – она в подробностях расскажет.

– Да уж, – вздохнула Даша. – А ты как погуляла? – спросила.

– Офигенно! – зарумянилась Вера.

– Хорошо тебе.

– Не завидуй. Не за горами и к тебе это придет.

– Скорей бы.

– Ладно, давай дуй в душ, – предложила Вера, – а то ты на чумазого чертенка похожа…

– Вер, ты когда уезжаешь? – перебила сестру Даша.

– Завтра. Меня Тимур отвезет. А что?

– Накрасишь меня еще раз? – попросила Даша. – А дальше я сама.

– Ты серьезно?!

– Это мое, Вер, я чувствую.

Даша вылезла из-под одеяла и зашлепала босыми ногами в ванную.

ГЛАВА ВТОРАЯ

ЭПИЗОД 6

Школу ждал сюрприз. Впрочем, сюрпризы школа получала каждый день. Вряд ли еще один что-либо изменил бы в ее творческой биографии. Насмотрелась за несколько десятков лет существования. Но дети есть дети – большие фантазеры и выдумщики. Куда взрослым до них! Воображение взрослых примитивно. У кого оно не затупилось, как карандаш, те стали писателями либо художниками. А пока они дети – взрослые, как на вулкане. И их, взрослых, очень раздражает непоседливость и из ряда вон выходящее поведение того или иного ребенка, ведущее к непониманию и непринятию, как личности. У взрослых все просто. Должно быть так, как они решили или сказали, и никак иначе. Пока ребенок несамостоятелен, пока им занимаются специальные социальные институты, то бишь родители, детский сад, школа, профтехучилище, и думать не моги о проявлении каких-либо личностных качеств. Взрослый человек, особенно наставник или учитель, всегда прав, даже если не прав. Ребенок обязан быть управляемым. В обратном случае заявляется, что ребенок ненормален психически и его должно изолировать от остальных детей, пока те не заразились той же болезнью, как вирусом. Ох, как боятся взрослые непонятного, не желая вникнуть в проблему и разобраться. Ведь и нужно-то всего ничего. Внимательнее отнестись к увлечению ребенка, вдумчивее, может быть, и для себя чего-нибудь почерпнуть. Но нет. Взрослым виднее, потому что они больше прожили. Их жизненный опыт гораздо богаче. А то, что эволюция не стоит на месте, – не волнует. Безусловно, не все дети развиты одинаково, впрочем, как и взрослые, но чаще всего и тех, и других стремятся причесать под одну гребенку Однако проблема отцов и детей именно в отрицании детского мира, как равного взрослому. Только поэтому происходит большинство катастроф и драм.

Даша не хотела быть, как все. И вместе со всеми деградировать. Выразить свой протест против усреднения школьного воспитания она могла только при помощи самовыражения. Случайное знакомство с творчеством Валерии Гай Германики сподвигло ее набрать в поисковике слово «эмо», чтобы побольше узнать о модной субкультуре. И ей понравилось. Не все, конечно. Но образ внешний – в самую точку. Возможно, ее «бунтарство» сочтут беспричинным. Учителя и все остальные взрослые в их маленьком городишке сломают голову над разрешением вопроса: почему? У нас же все так спокойно и стабильно. Учись, занимайся свободно, но только в приличном виде… Себя Даша понимала. И если ни до кого не дойдет ее перемена в разрушении стереотипов, что ж, поначалу все продвинутое и интересное воспринималось в штыки.

Вера, старшая сестра, все-таки поддержала Дашу. Да и что такого крамольного в черно-розовых тонах? Уж лучше быть эмо, чем скинхедом или панком. Те хоть не бьют никого, просто эмоций не сдерживают, плачут, когда хочется плакать, смеются, когда хочется смеяться, при этом никого не обижают и не лицемерят. Ну, а макияж – возрастное, пройдет.

Она накрасила Дашу, даже еще ярче, чем на дискотеку. И губы черной помадой намазюкала, а карандашом обвела, чтобы выразительнее стали. Рюкзак Даша поменяла на мохнатую сумку, типа почтовой, сложила несколько учебников и тетрадок туда. До школы ее подвезли на машине, хотя идти – пять минут. Тимур решил, что так будет лучше. К тому же от школы удобный выезд на трассу.

Потом сестры попрощались, обнявшись. Целоваться не стали, чтобы не запачкать друг друга помадой. Вера обещала привести в следующий раз еще каких-нибудь шмоток.

Дождя с утра не было. Ночь его употребила полностью, размазала по асфальту, оставив лишь лужи.

Во дворе, у самых ворот, догнала Павловская.

– Привет, – улыбнулась.

– Привет, – потупив глаза, ответила Даша, стыдясь самой себя. Она же помнила, хоть и не все.

– Ты чего, за субботу переживаешь? – догадалась Таня. – Забудь и разотри.

– Правда, что ли? – подняла глаза на подругу Даша.

– Конечно, – кивнула Павловская. – Клевый прикид, – заценила. – Круто.

– Тань, а кто этот мужик, ну, который нес меня?… – решила спросить Даша, чтобы знать: вдруг пересечется когда-нибудь с ним, а помнила только нос его широкий и такие же скулы гладковыбритые, да глаза зеленые и внимательные.

– А ты чё, не помнишь? – не поверила Павловская.

– Помню, – неуверенно ответила Даша. – Но не до конца, – добавила.

– Это наш Николай Михайлович, – с гордостью молвила Таня.

– Тот, про которого вы говорили?

– Он самый, – охотно подтвердила Павловская. – Но ты не знаешь самого интересного, – заговорщицки подмигнула. – Николай Михайлович потом такой класс самообороны показал. Хвалей наш каких-то ублюдков местных созвал, и они проследили за нами, когда мы тебя домой несли, вернее, Николай Михайлович нес, а я дорогу показывала, потому что сеструхе твоей не могли дозвониться. Так вот, когда мы вышли из подъезда, они напали на нас, прикинь!..

– Ты чё?! – удивилась Даша.

– Да Ван Дамм отдыхает! – восхищенно воскликнула Павловская. – Николай Михайлович их как цуцыков сделал, – продолжала. – И все так быстро, прикинь, я даже испугаться не успела. А один с ножом бросился на Николая Михайловича…

– И чё?

– Ты бы видела! – восхищалась воспоминанием и пережитыми ощущениями Павловская. – От одного взгляда Николая Михайловича тот козел нож выронил и просил прощения, как малолетка. А николай Михайлович взял меня за руку, сказал «до свидания», и мы пошли в Дом культуры.

– Чё ты тут сочиняешь, Павловская! – девочек догнали Хвалей с Костальцевым.

– Сочиняют бабы на базаре! – ответила Таня.

– А ты, чё, не баба? – заржал Хвалей.

– Она девочка еще, – встрял Костальцев. – Улавливаешь разницу?

– Белая, – толкнул Хвалей в спину Дашу так, что та чуть не упала, – когда штаны придешь стирать?

Даша развернулась и засандалила ему между ног своей полосатой черно-розовой ножкой в кроссовке, тот и ахнуть не успел.

– Сам постираешь, урод! – процедила, отвернулась и пошла дальше.

Хвалей, превозмогая боль, выбросил ногу в сторону девочки, но промахнулся.

– Стой! – выкрикнул он – Щас вылизывать мне будешь!

– Ату ее! Ату! – заулюлюкал Костальцев.

– Даша, беги! – прокричала Павловская подруге.

И Даша побежала, Хвалей – за ней.

Девочка миновала Колю Пиноккио и взбежала по ступенькам вверх на школьное крыльцо. Хвалей растянулся на ступеньках. Коля Пиноккио подставил ему подножку и весь сжался от неожиданности, пораженный своею смелостью, застыл на месте.

Хвалей молча поднялся и молча с размаху двинул Коле Пиноккио в челюсть. Из его рта брызнула кровь, а сам Коля рухнул на землю как подкошенный. Очки его слетели, и Хвалей демонстративно раздавил их ботинками.

– Хвалей, ты чё, больной?! – это Павловская, склонившаяся над Колей Пиноккио.

– Наша Таня громко плачет… – пародирую певицу Татьяну Буланову, затянул Костальцев. – Горжусь тобой, о бесстрашный воин… – с иронией сказал Хвалею, похлопав того по плечу.

– А чё он, – сплюнул Хвалей, – лезет?

– Ладно, пойдем, – подтолкнул Хвалея Костальцев к школьным дверям, – щас звонок уже прозвенит. Белая, не прощаемся, – улыбнулся Даше, стоявшей у дверей.

– Чё стала! – Хвалей зыркнул на Дашу. – Давай или туда или сюда.

Даша ничего не ответила, посторонилась и спустилась к Павловской, приводившей в чувство Колю Пиноккио.

Прозвенел звонок.

ЭПИЗОД 7

Поступок Пиноккио поразил Дашу. Она увидела в нем совершенно другого человека, не того, которого все знали, как ботана и рахита, а очень смелого и по-своему решительного юношу, даже, в каком-то смысле, благородного. Заступился ведь за девочку. Неуклюже и по-детски, но заступился же. Не испугался, как обычно, хоть и вжался в плечи, но не побежал, как всегда. В общем-то, перевел стрелки на себя. Скорее всего, именно такие, как Коля, тихие и незаметные в жизни, совершали геройские подвиги на войне. А подобные Хвалею трусили, переходили на сторону врага и стреляли по своим.

– Как он? – спросила Даша подругу, которая сидела на корточках, подняв голову Пиноккио, и вытирала его кровь, сочившуюся из разбитого рта, носовым платком.

– Да в чувство не приходит, тормоши не тормоши, – ответила Павловская.

– Наверно нужно похлопать по щекам, – предложила Даша.

– Ну, похлопай, я боюсь, – отказалась Таня. – Еще неизвестно, что там у него во рту. Может, только хуже будет.

– Хуже уже не будет, – опустилась на корточки Даша и наградила пострадавшего несколькими звонкими пощечинами. Тот как-то жалобно, как щеночек, застонал. Даша зажала тогда его нос рукой.

– Ты чё делаешь? Он же задохнется! – ударила Павловская по Дашиной руке.

– Очнется, наоборот, – возразила та, – от нехватки кислорода.

Тело Коли Пиноккио вытянулось, он закашлялся, его руки потянулись к мешавшей ему дышать Дашиной руке. Глаза открылись.

Откашливаясь, выплевывая сгустки крови и обломки сломанного зуба, с помощью девочек, Коля Пиноккио поднялся на ноги.

– Тебе в медпункт надо, – посоветовала Павловская. – Если хочешь, мы тебя проводим, все равно на урок опоздали.

– Не надо, спасибо, – все еще кашляя, ответил Коля.

– Чё не надо-то? – настаивала Таня.

– В медпункт не надо, – пояснил юноша.

– Но кровь нужно как-то остановить…

– Сама прекратится.

– Не сама, – заявила Даша. – Пойдем сначала умоешься, а потом прокладкой зажмешь. Только капюшон побольше натяни, если не хочешь светиться.

Втроем они вошли в школу. Поздоровались с дядей Петей, несшим вахту с неизменными пачками кроссвордов на столе.

– Звонок для кого прозвенел? – счел долгом сделать замечание ученикам дядя Петя для поддержки собственной значимости.

– Для учителя, – отозвалась Павловская.

– Грубо, – изрек дядя Петя и добавил: – Но вынужден согласиться, что верно.

– А то, – поддержала подругу Даша. Она вовремя подхватила зашатавшегося вдруг одноклассника, заворачивая за угол коридора на лестницу. Коля Пиноккио, делая неуверенные шаги заплетающимися ногами, чуть не рухнул топориком. Подставленное Дашино плечо спасло его от возможного разбитого носа. Однако Даше совсем не улыбалось тащить на себе не такого уж и легкого, как оказалось, нежданного-негаданного «спасителя».

– Блин, Пиноккио, – осела она, – ты хоть помогай мне, что ли, шевели поршнями.

– Прости, Даша, – прошептал Пиноккио, – голова закружилась.

– А жопа у тебя не закружилась? – вырвалось у девочки.

Павловская подставила свое плечо. Уже не так тяжело. Вдвоем они затащили Колю на второй этаж, к женскому туалету. Дальше тащить не было сил.

– Давай заходи, – открыла дверь Таня. – Здесь тебя никто не побеспокоит.

– Да не ломайся ты, – подтолкнула одноклассника Даша. – Упирается еще. – Вошла вслед за ним.

Таня открыла форточку, взобралась на подоконник, Даша примостилась рядом. Коля Пиноккио плескался в раковине. Таня закурила. Даша попросила у нее сигарету.

– А не поплохеет? – предостерегла Павловская подругу, напомнив субботний инцидент. – Возись потом с двумя инвалидами.

– Не жмись, – посоветовала та. – Хуже не будет.

– Да мне не жалко, – протянула Таня сигарету и зажигалку просящей. – Если чё, – предупредила, – не ной потом.

– Блин, во мужик пошел! – закурив и потирая плечо, сказала Даша. – Хлипкий, неустойчивый.

– Не скажи, – поспешила возразить подруга. – Николай Михайлович тебя всю дорогу на руках нес.