– Только я этого не помню, – вздохнула Даша.

– Зато помню я, – заверила Павловская. – Поверь, это было.

Даша достала из сумки пачку прокладок, вынула из пачки одну, протянула Коле Пиноккио.

– Разломай ее как-нибудь и в рот зафигачь, – сказала. – И не кривись, кровь остановишь. И, – как бы вспомнив, добавила, – спасибо тебе.

– За что спасибо-то? – отозвался Коля Пиноккио, принимая прокладку.

– Слушай, не выставляй меня дурой. И не заставляй усомниться в тебе, а то я подумаю, что ошиблась, – ответила Даша.

– Проехали, – закончил прения Коля Пиноккио.

– Чё делать будем? – докурив, спросила Павловская у присутствующих.

– А чё делать? – пожала плечами Даша.

– Ну не в сортире же сидеть, провоняемся, – заметила Таня.

Внезапно открылась входная дверь и в туалет вошла Мария Петровна – училка по русской литературе и по совместительству классный руководитель десятого «А».

– Не поняла?! – уставилась она на Колю Пиноккио с разорванной прокладкой в руке и на девочек у окна, которые, хоть уже и покурили, но дым до конца не выветрился, но больше на Колю. – Что тут за посиделки? Почему не на уроке? Что ты вообще делаешь в женском туалете? – набросилась она на Колю.

– Не орите на него, – вступилась за юношу Даша. – Он жертва обстоятельств.

– Это кто там такой умный? – переметнулся взгляд Марии Петровны, маленькой, кругленькой, как колобок, но звонкой женщины. – Белая, ты? Что за карнавал? Сейчас же смыть! Ты в школу пришла или куда? Будь добра соответствовать!

– А я соответствую, – сказала Даша. – Самой себе.

– Так, – сдерживая гнев, но разъяренно раздувая ноздри, произнесла Мария Петровна, – здесь не место и не время для пререканий. Живо все трое вышли вон отсюда, и чтобы я вас через две минуты лицезрела в кабинете русского языка и литературы!

– У нас химия по расписанию, – вспомнила Павловская.

– Я вижу, Таня, – заметила Мария Петровна, – не слепая, что у вас химия. Марш в класс! – рявкнула так, что стекла задрожали.

– В какой? – рещил уточнить Коля Пиноккио.

– Коля, не тупи, пожалуйста.

– Выходи, Пиноккио, – толкнула Павловская одноклассника к дверям и шепотом добавила: – А то классуха пи-пи в трусы наделает.

– Понял, – кивнул Коля, и ребята выбежали из туалета.

Кабинет русского языка и литературы, куда отправила их Мария Петровна, был пуст. Классуха готовилась к своему уроку, второму по расписанию. Она могла бы с самого утра вообще не приходить. Однако, видимо, дома времени на проверку тетрадок с сочинениями подопечного класса не хватало. Павловская первая заметила тетрадки на столе, одну раскрытую.

– Заглянем? – предложила Даше и Пиноккио, направляясь к столу.

– Атас! – остановил ее Коля, услыхав приближающиеся к классу шаги учительницы.

– Быстро она, – произнесла Даша, садясь за первую парту от окна. С ней рядом села Павловская. Пиноккио занял парту позади.

– Это не она быстро, – проговорила Павловская, – а мы медленно.

Одноклассники дружно встали, когда Мария Петровна вошла в кабинет. Сели, когда учительница сесть разрешила.

– Что с лицом, Кот? – это она Коле Пиноккио. Кот – его фамилия. Щека у парня раздулась, но, скорее всего, от прокладки, всунутой в рот неумело. На щеке следа от Хвалеева кулака не останется, задетая губа будет некоторое время заживать, но там тоже почти не заметно.

– Упал, – поднялся Коля. – Споткнулся и упал, – добавил.

– Кого выгораживаешь, Коля? – не поверила Мария Петровна.

– Разве я упасть не могу? – задал Пиноккио вопрос учителю.

– Почему же, можешь, – согласилась Мария Петровна. – А о чей кулак споткнулся? – вдруг выстрелила словами в лоб. Коля аж растерялся.

– Чего вы его унижаете? – вступилась за юношу Даша с места. – Он, может, как рыцарь поступил? Или вы думаете, что хилые очкарики не способны на решительные действия? Потакаете разным Хвалеям… у которых… одна извилина в мозгу и та кривая.

– Белая, не надо нервничать, – осекла разволновавшуюся девочку, которой самой собственное волнение было непонятно, Мария Петровна. – С тобой то что? Посмотри на себя. На смерть похожа из фильмов ужасов. Как тебя родители из дома выпустили в таком виде?

– Привыкайте, – заявила Даша. – Теперь смерть будет приходить в школу каждый день, кроме выходных.

– Что ты несешь, Белая? – фальшиво улыбнулась Мария Петровна, ошибочно приняв ученицу за психически-нездоровую, возможно, временно. Нужно подождать хотя бы до завтра, а потом делать окончательные выводы. – Так, – решилась на какие-то меры, – мне надоел этот балаган. Вас кто-нибудь видел из педагогов? – спросила.

– Дядя Петя видел, – ответила Павловская.

– Ну, дядя Петя не в счет, – отмахнулась Мария Петровна. – Вот что, идите-ка вы по домам. Я вас отпускаю. Завтра, надеюсь, увидеть вас прежними и здоровыми.

Ребят как ветром сдуло. Когда такое было, чтобы Мария Петровна кого-то отпускала с уроков?! Они не медлили ни секунды. Вдруг передумает. К тому же из уроков по понедельникам – одно фуфло. Физра, химия, руслит, алгебра, физика, факультатив по физике.

Но что делать? Куда податься? Такая рань еще. К Павловской не сунешься: там бабушка – непрошибаемая «консерва». Она даже музыку, которая внучке нравится, не разрешает слушать, обзывает ее, то есть музыку, козлиным блеянием и какафонической вакханалией. А еще посрывала постеры с изображением Мэрлина Мэнсона, Ларса Ульриха и Цоя со стен над Таниной кроватью. Сказала, что рано ей на мужиков пялиться, да еще заграничных, да еще страшных таких. Вот повесила бы портреты Толкуновой, Анны Герман, Марины Капуро, Лещенко, Ротару. И песни в их исполнении бы слушала, а не белиберду, прости господи, вражескую. Для нее все иностранное и все иностранцы – враги. Особенно немцы. Ну, это понятно. Однако она отрицала и все остальные нации, кроме русской. По телевизору смотрела только российские сериалы и только российские новости. Белорусские новости на русском языке. Президента Беларуси поддерживала и голосовала за него всегда. Из-за президента этого она поссорилась с родной дочерью. Ну а та, выбрав путь революционера, сбагрила мамочке свою дочь и исчезла в неизвестном направлении. Может, ее и в живых давно нет, а может, живет где-нибудь в Америке. Так что Танина бабушка не обрадуется внучкиным гостям. Да и как бы ее удар не хватил при виде Даши. Отпадает.

Дашин папа дома, по-любому. И хоть он не помеха, Даша сказала, что к ней нельзя. Не хотела она домой идти.

Оставался Коля Пиноккио – единственный сын родителей-интеллигентов. Его мама работала заведующей детской библиотекой, а папа – ведущим фотокорреспондентом местной газеты. Естественно, дома их не было. А Коле все равно нужно домой. Без очков он видел, но слабо, и чувствовал себя не в своей тарелке. Все расплывалось и казалось ненастоящим. Он даже сам себе казался ненастоящим, глядя в зеркало.

– Ну чё, Николай, – взяла Павловская его за локоть, – пригласишь красивых и одиноких девушек на огонек?…

– Пойдемте, конечно, – обрадовался Пиноккио, заулыбался.

– Да выбрость ты уже эти свои тампоны! – посоветовала Даша. – Кровь уже давно остановилась.

Дом, в котором жил Коля Пиноккио, стоял на улице параллельно улице, на которой стоял дом, где жила Даша, только справа. Сначала шло почтовое отделение, потом небольшой базарчик, главным образом, технических товаров и автозапчастей, потом дом Коли, с поликлиникой на первом этаже, дальше – редакция газеты, парковая зона, за ней грибами частные дворы.

Колина семья занимала трехкомнатную квартиру на пятом этаже. Комната Коли отличалась простором и светом, множеством книг, DVD-дисков, огромной коллекцией игрушечных солдатиков за стеклом стенного шкафа. Большая широкая кровать стояла у окна.

– Тебе не много одному-то? – сразу бухнулась на кровать Павловская.

– Нормально, – отозвался Пиноккио.

– Трахадром прям, – продолжала восхищаться кроватью Таня. – Мне б такую, а то бабуля выделила старый диван, весь в вылезших пружинах. И матрас не помогает.

– А у тебя богатый опыт? – спросил Коля.

– Уж побогаче твоего, – мечтательно подняла Павловская глазки к небу, зевнула сладко и томно. – На такой кровати и спать сразу захотелось.

– Так поспи, – сказал Пиноккио. – Все равно делать нечего.

– А приставать не будешь? – усмехнулась Таня.

– Не будет, – оторвалась от книг Даша. Она внимательно рассмотрела корешки книг на книжных полках, сами книги не доставала, удивляясь подбору, расстановке, как аккуратно это все сделано. – Воспитание не позволит, правда, Коля?

Даша последовала примеру подруги и тоже растянулась на кровати. Пиноккио пожал плечами.

– А чё он делать-то будет, – спросила Павловская Дашу, – если мы щас заснем вдвоем?

– Не знаю, – ответила Даша. – А тебе не все равно?

– Ну как, – недоумевала Таня, – мы пришли в гости и заняли хозяйскую кровать. А вдруг он тайный маньяк. Выждет удобный момент и как набросится на нас…

– Кто, Пиноккио? – рассмеялась Даша и долго не могла остановить дурацкий смех, заразив им и Павловскую.

– А чё ржем-то? – на секунду остановив приступ смеха, серьезно спросила Таня. Ее выражение лица еще больше рассмешило Дашу. Она смеялась, не переставая, несколько минут. Ей, не отставая, вторила Павловская. Потом смех исчез, так же внезапно, как и возник. Девочки притихли, глазки их закрылись сами по себе.

Коля Пиноккио хотел показать им коллекцию почтовых марок, папину гордость, это он собирал марки, но, пока искал альбом с марками, а до этого анальгин, потому что сломанный зуб разболелся, а еще раньше очки, опоздал, одноклассницы заснули. Их сморило солнце, упрямо лезущее в окно, а кровать украла в сон. Да и не нужны им эти марки.

ЭПИЗОД 8

Думал ли когда-нибудь Коля Пиноккио, что Даша Белая окажется у него дома, да не одна, а с Таней Павловской? Мечтал ли о таких гостьях? Да, мечтал. Давно искал повод пригласить Дашу, не домой, а хотя бы в кино для начала. Однако не решался и подойти. Засмеют. Еще больше начнут издеваться. Как Даша на такого посмотрит? Первая будет презирать за трусость и за нелепость чувств с его стороны к ней. Кто он такой для нее? Скорее всего, пустое место. Но Коля не мог походить на Костальцева или на Хвалея, которые нравились девчонкам, непонятно за что. Ограниченные, тупые, подонкоподобные, презирающие любое проявление любопытства к искусству и творчеству в целом, они легко относились к жизни, ни во что не ставили девочек, но, когда надо, заступались за них и дрались свирепо и отчаянно. Может, за последнее их и ценили? Может, в этом причина? Женщина выбирает того, за кем, как за каменной стеной? Коля никогда не дрался, никому не давал сдачи, если били; когда везло, убегал, но читал книжки о храбрых и благородных людях, восхищался мушкетерами. Однако одно дело восхищаться мушкетерами, другое – стать ими. Коле Пиноккио не хватало пороху измениться, осмелеть. Засевший в подсознании еще с детства страх, что ты намного слабее тех, кто тебя обижает, уничтожал в зародыше попытки выкарабкаться из его логова. Словно гвоздями, заколачивал все выходы. Коле очень хотелось быть сильным и смелым, чтобы Даша обратила на него внимание, хотя бы улыбнулась или кивнула, когда Коля с ней здоровался. Он сам не понимал, как так вышло, что его нога вдруг оказалась на пути Хвалея и тот споткнулся, чем, несомненно, помогла Даше. Почему Хвалей вообще взъелся на Белую? Не за эмовский же прикид, в самом деле. Тут что-то посерьезнее. Впрочем, Хвалей ко всем цеплялся, утверждал, так сказать, авторитет. Кто сильнее, тот и прав, как говорится. Однако только слабые духом обижают девчонок. Мрази, одним словом.

А Даша с Павловской спали, как у себя дома. Таня во сне уткнулась носиком в Дашину шею. Они лежали лицом друг к другу, даже как-то приобнявшись, словно родные.

Мечта сбылась. Девчонки у него. А Коля Пиноккио не знает, что с ними делать и как себя вести. Поэтому они и спят. Знают, что он не побеспокоит их, а значит, не воспринимают Колю всерьез. Им даже невдомек, что одна из них до безумия нравится ему. Однако, что с этим делать, Коля и сам не понимал. Сидел на стульчике у кровати и смотрел на девочек, гадал, что им может сниться или кто. Так и просидел до четырех часов дня, как верный пес, охраняющий сон госпожи.

Первой открыла глаза Павловская.

– Блин, сколько время? – первое, что спросила.

Коля Пиноккио ответил.

– Ты тут это… не шалил? – перелезла через Дашу, свесила с кровати ноги, заглядывая в Колины глаза.

– Блин, Павловская, по ногам, как по бульвару, – пробурчала Даша, просыпаясь, разбуженная телопередвижениеми подруги.

– Харэ дрыхнуть, – ущипнула Таня Дашу, – проспим все на свете.

– Зато выспались, – отозвалась Даша, когда узнала, который час. – А ты куда? – спросила Павловскую, видя, что та собирается уходить.

– Это вам хорошо, свободным людям, – ответила Таня. – А у меня репетиция в пять.