— Как-то один мой знакомый, когда мы вот так же, как сейчас с тобой, стояли над водой, а в Северообезьяннске есть свой собственный залив, и разговаривали почему-то о самоубийцах, — облокотившись на поручни и поглядывая на волны, зачем-то решила пооткровенничать с Бандерлой Шимпанзун, — он предлагал им нырять в холодную воду и плыть, на другой берег. А он далеко, понимаешь? Заплыть в это далеко и раствориться в нем, почти как кофе. Так, наверное, он думал. "Или замерзнешь и утонешь, или устанешь и утонешь, так хоть помрешь в борьбе", — добавила она цитату. — В этом что-то есть, ты не находишь? Что ты скажешь?

Но девочка промолчала, только пожала плечами, прислушиваясь к непривычно звучащим для нее русбандским словам.

— Твоя мама так хорошо говорит по-русбандски, не может быть, чтобы ты не знала ни одного слова.

Но девочка улыбнулась, и только. Гевронский характер, он закладывается с детства.

— Ладно, — сдалась Шимпанзун и отвернулась от моря, — поехали.

— Поеххалли, — протяжно согласилась Бандерла.


Копию, сделанную с карт Гамадряныча, Примат оценил только после многих часов движения. Конечно он уменьшил формат, для удобства, закатав подогнанные друг к другу фото в скотч, чтобы не намокли и не истерлись раньше времени. Прием рыбаков и охотников, так же, как и он снимающих копии с карт на фото или кальку. Военная карта позволяет безошибочно двигаться в незнакомой местности даже школьнику — она так задумана и испещрена внятными ориентирами, мимо которых пройти, не заметив, довольно трудно. Будь то ручей, отставший от ледника валун или просто одинокая корявая сосна — все это отмечено на карте. Из-за этих-то подробностей они и секретны, а до недавнего времени, до космических полетов — даже очень секретны, но только не для рыбаков и охотников. Им нужно одно — зверье или рыба, а чем дальше вглубь, тем больше дров, главное — добраться до этой глуши и суметь вернуться, для этого и существуют карты. А вот в соседней Гевронии, к которой он стал ближе километров на двадцать, выпускают красивые и достаточно подробные атласы, и именно такой привез погонщик импортных машин Бабуинас.


— Плюхер зондерщиппен фишерплюх, — с жутким русбандским акцентом прочитала крупные буквы Шимпанзун. Бандерле смешно.

(Рыбак ловит рыбу.)


Но до погранзоны еще порядком, и Примат, посчитав, что отошел от дороги достаточно далеко, решил проверить автомат — для этого он и взял две пачки патронов на один рожок. Он не собирается воевать со всем миром, даже с погранотрядом, тем более с русбандским, но пристрелять оружие нужно. Пачка в тридцать патронов, как раз на рожок, для пристрелки вполне достаточно, а так как глушитель может пробить, то придется немного пошуметь. Но для этого и существуют глухие места. А если кто и услышит, из охотников или лесников, то вряд ли подойдет — вспомнит о законе джунглей. А закон этот прост — увидел в лесу обезьянна с ружьем — прячься и живи дальше, помалкивай и гаси дымы.

Мишень он нарисовал еще дома — это черный прямоугольник точных размеров, пересеченный двумя белыми линиями. Линии помогут определить отклонение по вертикали и горизонтали и подскажут смещение мушки.

Дистанция сто метров, как того требует наставление, и Примат, спокойно прицелившись, выпустил первые четыре пули. "Коротыш" мягко шевельнулся в руке и плече, на счет раз-два-три-четыре, а звуки выстрелов громкими предателями разбежались по желто-красным просторам.


— Шмайхсер фаерлуппен флайплюх, — все так же издеваясь над четкостью звуков гевронского языка, выдавила из себя предложение Шимпанзун. Снова засмеялась Бандерла.

(Охотник стреляет по уткам.)


"Пыых, пыых", — толчками выдал автомат. Тридцать на четыре не делится, и Примат двумя оставшимися выстрелами опробовал глушитель. Нормально, тихо и не страшно.


— Фраерпуллен, — поправила ее Бандерла.

— Фраерпуллен? — переспросила девочку Шимпанзун, и у нее опять получилось не так, как нужно.

— Яа, яа, — со смехом поддакнула смешливая гевронка.


"Стреляет", — неслышно "проговорил" или "подумал" ангел. Хотя, как он может говорить, если не умеет дышать? И чем он тогда думает, этот ангел, любитель крыш и домашних кресел, воздушных полетов и телефонных прыжков? Да любит ли он кого, известен ли ему комфорт? Понятен ли уют? Знакома ли улыбка? Ангелу, разглядывающему через плечо Шимпанзун ее же каракули или измеряющему из-за спины Примата точность пуль. Точность — его работа. Ему надоели крыши, кресла и причалы, и, поднявшись в небо, он лег на крыло, паря над желто-красной безбрежностью осыпающихся листьев и зеленым постоянством хвои, следя за идущим и ждущей внизу.


Шимпанзун обернулась — будто кто-то или, скорее, что-то усмешкой, чужой и неуютной, усмехнулось из уютной гевронской пустоты.


Примат обернулся, быстро и резко — ему показалось, что кто-то или что-то смотрит на него, вместе с ним оценивая результаты пристрелки. Но вокруг лишь желтая листва.


Ну а вечером приехал Мак, кончился день, а затем и вечер. Встав с постели и подойдя к окну, чувствуя, как взгляд Мака бегает по ее обнаженному телу, она прислонилась влажным лбом к холодному стеклу, вглядываясь в отражение собой сереющей ночи. Кончился сентябрь, и ночь, набирая силу, предъявила свои права хоть и на время, но неумолимо угасающему с каждым оборотом Мезли дню. Скоро — ночи жить, а дню сереть.

Ее смутно тревожит чердачное окно в доме Гибнсенов, темное, в отличие от других. Кажется, что оно черным зрачком разглядывает их дом и заглядывает в спальню, и она уверена, что если бы ее не было здесь, то и окно не было бы таким любопытным. Это пустые страхи, но если долго вглядываться, то может что-нибудь привидеться — например, бесплотная тень за черным стеклом, ленивая, но опасная. Правда, в других окнах свет, и Шимпанзун знает, что за этими нестрашными — потому что свет, окнами живут вполне симпатичные, хоть и апатичные Гибнсены, и ее единственная — по воле судьбы и стечению обстоятельств, подруга Бандерла.

— Шимпанзун?

— А? Задумалась, — обернувшись, а значит отвернувшись от ночи за окном, извинительно и по-русбандски объяснила она Маку непонятную для него, свою национальную паузу.

— Чессенреппен, — осторожно, но настоятельно поправил ее Мак.

— О! — смутилась она, и повторив по-гевронски, — чессенреппен, — добавила все же по-русбандски, — так, глупые догадки.

И включила светильник. Ей нужен свет? Зачем?

* * *

32. Двадцать второй день на планете обезьянн. Пугание лосей.


А следующей ночью ангел напугал лося. Бродил обыкновенный осенний лось по осеннему лесу, никого не трогал, не размахивал рогами — а они у него большие, и даже не чавкал так чтоб очень громко, и уже было совсем вознамерился прилечь — но тут на беду сверху его заметил ангел. Ангелы видят в темноте ничуть не хуже, чем при свете. А заметив, ленивый ангел прервал свой ленивый полет и серым орлом спикировал на лося.

Почувствовав опасность быстрых крыльев, осенний лось перестал жевать, качнул рогами и задрал голову, впрочем, не так чтоб очень сильно, и уставился в чернеющее ночью небо.

Огромная серая капля, больше чем он сам — а сам он лось, в последний момент расправив сложенные в пике крылья и став от этого еще больше, плотно пронеслась над ним, казалось заглянув в самую его лосиную душу. Заглянула на мгновенье, а упругая воздушная волна от резко расправленных крыльев прошла по меху небесным холодом и сбила с деревьев множество серых, потому что в темноте, листьев. Дрогнули все четыре лосиных колена, и он ломанулся в сторону — оттуда, где страшно, туда, куда нужно, подальше от воздушных атак и ангельских взглядов.


На пульте замигали и запиликали несколько огоньков, но дежурный лейтедрил Лемуров не вздрогнул и даже не пошевелился, а лишь грустно посмотрел на них, привычно отмечая слаженность миганий.


Ангел, подняв и отправив в ночную пробежку еще парочку лосей, сделав над ними широкий круг и похлопав для острастки крыльями, и убедившись, что лоси трусят в нужную ему сторону — в сторону болот и пограничных секретов, мощными взмахами набрав скорость и почти касаясь крон невысоких деревьев, сбивая листья, в следующее мгновение приземлился за спиной Примата. Он не в обиде на обезьянна за свою ночную суету — ведь ангелы не спят.


Примат обернулся, почувствовав свежесть — просто порыв диковатого северного ветра качнул деревья, а листья, готовые к встрече с ним, осыпались вниз. Просто его нервирует предчувствие опасности, навстречу которой он уже двинулся, это понятно и не стыдно — ни перед собой и уж тем более перед кажущимися в темноте взглядами. Он живой, пока, обезьянн, и имеет право на нервы, а насчет темных взглядов — да у него самого глаза чернее ночи, а в них уже пустые, но еще живые степи.


Ангел, приземлившись, сложил свои большие крылья, необходимые в полете, но неудобные в лесу.


На исходе второй день пути, и к вечеру Примат дошел до им же намеченного рубежа — пограничных болот, как водится, напичканных секретами, сигналами и хитрыми ловушками, в общем всем тем, до чего додумалась к этому времени и к этому месту пограничная мысль. Однако колючки здесь нет, а болота — начало невидимой полосы, и если обезьянн зайдет туда, то его обязательно заметят, вычислят и повяжут, так что для рыбаков и охотников болота — рациональное табу.

Но он не охотник и не рыбак, и точно не рационален, при этом вынослив и быстр. Еще до наступления темноты, выйдя на рубеж ночного старта, он поел, подогрев точно выверенную порцию на сухом горючем. Сухое горючее не дает дыма, а разводить бездымные костры он не умеет. Затем он отдохнул, даже поспал, и сейчас, дав темноте фору в один час, снова повторил по карте ночные ориентиры. Их на болотах не так уж и много, но обнаружить их проще. Он не знаменитый следопыт и не друг оленеводов, но с топографией знаком, и за два дня пути ни разу не сбился с намеченного маршрута. Вот только кажется, что некто или нечто время от времени пялится на него из темноты, подталкивая в спину, и подумалось, что если все время пытаться уйти от этих взглядов, или страхов, то точно не заблудишься и не промахнешься.

Примат сложил фотогармошку и засунул ее за пазуху — еще понадобится в быстром ночном броске через хитроватые пограничные болота. Ну а первый шаг предопределен — прочь от любопытной к нему ночи.


Улыбнулся ли ангел, через плечо обезьянна подсмотревший, или подсказавший маршрут? Может да, а может и нет — он со снисхождением относится к обезьяннским нервам и производным от них выкрутасам. Он правильно погнал лосей.


— А он лось, он просто лось, — без всякой радости заметил комадрил тревожной группы лейтедрил Мартышин, глядя на пульт контроля.

— А может, лосиха? — согласился с ним дежурный, лейтедрил Лемуров, занося в журнал событий точное время и примерное место.

— Какая разница?! — не поддержал шутки недовольный Мартышин, отмечая про себя, что тревожная группа, впрочем, как и он сам, не очень-то торопится. Все умеют считать лосей, а бывает, за ночь их набегает с десяток.

— А представляешь, — продолжил предположения Лемуров, — что где-то, в далекой и жаркой пустыне, погранцы-бедуины пылят сейчас на своих верблюдах по барханам. Кого они там ловят? Тушканчиков? Диких верблюдов?

— Вэээрблууудиц, — Мартышин наконец-то услышал работу ГэТээСки, — Там нет болот. А вот в Бразилии, где много диких обезьянншшш… — размечтался он.

* * *

33. Двадцать третий день на планете обезьянн. Стремление к уровню моря в поисках нежной воды.


"Фаерлуппен?"


"Фраерпуллен!"


— Ну хватит! — по-русбандски возмутилась Шимпанзун и громко захлопнула учебник. Смешно взмахнул ушами дог — Бандерла привела его с собой. — Чухнен, скейтескуттер циклотронен?

(Поедем, прокатимся на велосипедах?)

— Веррик, скейтескутт, — сразу же согласилась Бандерла.

(Конечно, поедем.)

Они вышли из дома. Дог выбежал впереди всех — пес хочет, чтобы и его взяли на прогулку, и в несколько прыжков он уже перемахнул на другой берег по короткому мосту. Но его не взяли.

Велопоездки уже традиция, но осень понемногу сдает свои позиции, и скоро облетят все, слабеющие с каждым часом листья, и тогда велосипеды придется спрятать до лучших времен, так что жить традиции — лишь пару недель.

А они снова завернули на набережную, и Шимпанзун снова посетила тайное для себя место — плавучий причал, приспособленный для приливов и отливов. На нем гулкие шаги и совсем рядом плещется вода. Серая вода — неделю назад кончился сентябрь.

— Есть мнение, Бандерла, что вода должна быть нежной. Не знаешь, чье это мнение? И почему?