Окно — это око, черный зрачок, немигающий глаз, неподвижный внимательный взгляд, и показалось, что она вот-вот, сейчас, увидит движение серой тени.

— Чессенреппен? — снисходительно и из-под одеяла поинтересовался Мак.

— Ты мне мешаешь.


Примат уперся взглядом во вдруг возникший, такой знакомый и как показалось, вниманием к нему застывший силуэт — она прижалась к стеклу, собрав в ладони темноту.


— Ты мне мешаешь, — ответила она Маку, не отрывая лба от холодного стекла. Ей показалось, будто большая серая тень сильной птицей мелькнула у чердачного окна.


Примат распахнул окно, сильно дернув на себя — стеклопакет, показалось, лязгнул на весь город. Но это только кажется, а холодный ветер, должно быть отрезвляя, ворвался снаружи внутрь, обдав его ощущением полета и близкой, студеной воды. Это северный ветер, он дует с моря.


— Наух ваххен глюккен? — задал второй вопрос из подушек Мак. И если Шимпанзун тревожит чердачное окно, то его тревожат ее пустые глюки.

(Снова глупые догадки?)

Она не ответила. Ей показалось или она заметила, будто в том окне стекло быстрым бликом отразило уличный свет. Или, все-таки, это была серая тень?


Неужели она не видит его? Но автомат в руках уже щелкнул предохранительной скобой и, не дав ответа, прекратил вопросы.


Холодный ветер с моря — это ангел влетел в чердачное окно.


Ей и самой неловко, но прежде чем заснуть, она часто прижимается лбом к стеклу и несколько долгих секунд рассматривает что-то там, в темноте, в доме Гибнсенов, в чердачном окне, которое никогда не бывает освещено. Стыдно признаться, но она побывала на том чердаке, с Бандерлой, когда ее родителей не было дома, и естественно ничего ужасного там не обнаружила.

Но посмотрев оттуда на свой новый дом, все же почувствовала ясный внутренний холод и невнятное воспоминание неконкретной фразы о какой-то планке. А холод там — как от стекла здесь.


В руках, предательски, несогласно задрожал автомат — как та свеча на отпевании Мичурина. Между ним и Шимпанузн не больше двухсот метров, и вода поэтому не в счет, но дрожь в руках не позволит выстрелу точно выполнить вдруг, сразу принятое решение. И еще — кажется, снова кто-то или что-то пялится ему в спину? Дружно зашевелились Гибнсены — они что, тоже чувствуют ветер?


Ангел влетел в окно и, приземлившись за спиной Примата, сложил свои большие крылья. И хоть обезьянн почувствовал ветер, но не заметил его самого. А вот три другие обезьяннские души задрожали, заметались, всплеском колыхнувшись внутри тел. Неужели он задел крылом? Он был осторожен.

Случается, не рассчитав движения, а иногда и нарочно ангел касается крылом обезьянна, и тогда эта случайность или намерение заставляет души или светиться, или чернеть перекаленной нитью — у кого как. Прикосновение ангела — знак, предложение раньше срока, оно может превратить свидетелей в упорных пророков — погонщиков стад, или пустоглазых охотников — предводителей стай.

Неужели он коснулся? Среди них есть девочка, почти детеныш, и если это так — то, возможно, он испортил ей жизнь. Ведь у нее появится шанс стать или святой девой, или великой блудницей — выбор за ней. Это случайность, он не хотел.


Мак нажал на кнопку "лентяйки" — и телевизор смолк, не перестав кривляться экраном. Хотел сказать ей что-то еще? Или заметил, услышал в тишине неясную, но тревожную ноту в обнаженной стройности прекрасного и только что принадлежавшего ему обезьяннского тела? Показалось, ощутил, как черное стекло холодит ей влажный лоб.


Примат прицелился — дистанция двести, так что планка осталась лежать, как лежала, вот только мушка дрожит, а силуэт в окне не исчезает.


Исчез звук — она заметила это, но твердое, холодное, темное, прозрачное стекло не отпустило. Она вдруг вспомнила продолжение давнишнего сна: на одной из лохматых лошадок сидит Примат, и кажется, боится раздавить ее. И сама она на лошади, но за спиной кочевника в лохматой шапке, а ее синеглазая и белокурая дочка в надежных руках другого пастуха. Ей страшно — под размытым берегом и сломанным мостом шумит быстрая река, а она крепко держится за пропахшую степью, кострами, овчиной и войлоком спину, и боится за себя и за ребенка, при этом точно зная, что с ними все будет в порядке. Влажная почва, промокший "УАЗик", и он остается на том берегу, а она знает, что водителя зовут Мичурин. Мокрые бревна моста, но лохматые лошадки уже цепляются за них копытами. Веселые глаза у степняков, и тревожные — у лошадей. Отпущены поводья — лошади сами знают, как и по каким бревнам ступать.


Видя дрожание рук, ангел наклонился к его правому плечу, и глаза его, цвета и веса гранита, оказались на линии огня. Взгляд ангела стал этой линией, четкой, недвижной, быстрой.


Сломанный мост, никого нет, только одинокий всадник на лохматой лошадке остановился на том, другом, высоком и сыром берегу, обернулся и смотрит на преодоленную воду своими черными, степными, грустными глазами.


— Шимпанзун? — оторвавшись от подушек, Мак напомнил о своем существовании и включил светильник.


Ствол перестал дрожать, и мушка черным точным следом наступила на фигуру в окне. Свет стал ярче? Нужно поторопиться.


Щелкнул светильник, а она, услышав имя и глазами почувствовав свет, зажмурилась — не выпуская из ладоней темноту.


Примат ясно осознал единство — себя, ее, автомата, и мгновение, всего лишь мгновение точной линии двух встретившихся взглядов.


Твердое, прозрачное, холодное, темное, но хрупкое стекло.


"Фаерлуппен?"

"Фраерпуллен!"

Сквозь ангела, как упавшие листья, пронеслись словесные срезы, и еще — чувство точности линии и хрупкости стекла.


Пыых! Дважды клацнул затвором автомат, дважды выдохнул глушитель. Там звякнуло готовое к падению стекло, а тут гильзы ударили в косую стену чердака. Все.

* * *

34. Двадцать четвертый день на планете обезьянн.


Бытует мнение, читатель, что голос ангела ужасен, и обезьянн не в силах выдержать его.

Есть утверждение, и, вероятно, ты о нем уже слышал, о, молчаливый книгочтей, что устами младенца управляет истина.

Случается надежда, о, самый внимательнейший из внимательнейших книголюбов, что вода хоть иногда, но должна быть нежной.

Как это проверить? Читай, читатель, дальше.


Мак не понял, испугался, что это сделал он. Он только включил светильник — и вдруг со звоном разлетелось стекло, а два удара коротким гулом врезались в стену, один чуть выше головы, а второй под потолок. Шимпанзун упала вместе со звуком разбитого стекла, и он не сразу понял, что произошло. В воздухе повис запах от испарившейся от соприкосновения с пулями крови, а от ее головы заспешили живые красные струи.

Странная, непреодолимая неподвижность навалилась на него — он понял все. Неподвижность… на полу брызги крови, в первое мгновение он не заметил их. Они сразу же впитались и не блестят, а из окна потянуло холодом и чьим-то взглядом, и он понимает — в этом ему помогает неподвижность, что этот холод и этот взгляд уже не важен для упавшей Шимпанзун.

Но кажущаяся вечностью неподвижность прошла, и он рванулся к окну. Улица пуста, но он знает ответ и не сомневается в его правильности.

Однако: мертвое пространство вокруг и над лежащей, и холодная подсказка сквозь разбитое стекло, и равнодушие исправно работающих вещей, и бессмысленность поиска пульса… одеваясь на ходу, он скатился вниз по лестнице, вслед за правильным ответом.


…голос ангела ужасен — обезьянн не в силах выдержать его…


Холод на улице, полночь, пустота, но Мак знает, что эти три условия предназначены для бега. Оказавшись на дороге, он снова врезался в неподвижность и поглощающую время тишину — на асфальте, законченностью линий демонстрируя сдержанность и смертоносность, притаился — не прячась, грациозный железный зверь — русбандский автомат, знаменитый хищник.

— Дуббен! — от злости и бессилия выкрикнул Мак.

Но три условия движения — холод, пустота и время, не исчезли, они здесь и в них подсказка.

Голос ангела:

— Ахтен, Мак! Онер стаерспринтер фишенстридт! Форен швартен батерстопп!

(Мак! Он побежал на пристань! На плавучий причал!)

Это крикнула Бандерла — Мак увидел ее в чердачном окне. Русбанд стрелял именно оттуда.


Когда горячие гильзы ударились о стену над головой и запахло жженым порохом и сгоревшей смазкой, а с улицы донесся звук пулями разбитого стекла, часы внизу пробили полночь. Новое время начало свой отсчет.

Выстрелив, огромный обезьянн сразу же встал и, достав ужасного вида нож, надрезал ей скотч на руках — и ушел, быстро спустившись по чердачной лестнице. Она не удивилась, но испугалась еще раз.

Странно, но она знала, куда он пошел и зачем надрезал скотч именно ей, и что ей нужно делать. Оторвавшись от балки, она подползла к окну — рот все еще был залеплен, а ноги крепко перемотаны скотчем, но она успела увидеть то, что смутно ожидала — страшный обезьянн, положив автомат напротив двери дома Какерсенов, быстро пошел в сторону моря.

А когда выбежал Мак, она уже освободилась от скотча на губах и выкрикнула подсказку, заложенную ей в память Шимпанзун или кем-то еще. А так же она заметила, или ей показалось, будто большая парящая тень скользнула вдоль улицы, в сторону моря и набережной. Она разглядела темноту в темноте? Но скотч, сорванный с губ, отрезвил ее — и она выкрикнула подсказку.


А ангел, судя по всему, он нарочно задел ее крылом? Правда, чердак тесноват — он построен для обезьянн и их хлама, но тесен для развернутых крыльев. Ясно одно — ангел управляет устами младенца, и ясно другое — не только голос ангела, но и смысл его слов, сказанных младенцем, опасен для способных слышать обезьянн. Смертельно опасен.


Всадник на лохматой лошадке взбирается по склону горы, мокрая трава и набухшая земля не сопротивляются острым копытам и кованым подковам, а взгляд из узких глаз чернеет медленным движением. Его взгляд подчинен его же движению, или сам он подчиняется движению, а взгляд ему. За его спиной размытый рекою берег и ею же сломанный мост, и преодоленные, весенние влажные степи, а перед ним начало гор. Внизу шумит водою своенравная река, в ней силы долгих дождей и остатки растаявших снегов, а шумит она, не соглашаясь с преградой берегов, но голоса борьбы все тише. Всадник одинок и знает, что даже гром превращается в шепот — с набором высоты.


Примат, освободив руки девочке и не обращая никакого внимания на Гибнсенов, спустился с чердака и вышел из дома. К чему теперь секретность — и он, переходя через мост, отвинтил глушитель и выбросил его в узкую реку. Он стрелял через воду. Сбылось предсказание случайного момента, вот только предсказание номер два — зачем оно ему? Но он все же перешел через мост и положил "коротыш" прямо напротив дверей. Пусть хозяин обрадуется, но догадается ли он? Все в его руках.

На длинной улице никто не встретился ему, только фонари и окна освещали удобную и покатую к морю дорогу — наклонную плоскость к началу измерений и нулевых величин.

Приморская площадь, а скорее — набережная, так же оказалась пустой — вероятно, в большинстве своем аккуратные и пунктуальные жители Хрюхерноса уже отошли ко сну и позволили двум обезьяннам предположить поединок. Обнаружился и плавучий причал, почти такой же, как и в Северообезьяннске. Свежий морской воздух наполнил легкие, и Примат понял, что не ошибся — подчиняясь неясным подсказкам, он быстро шел, почти бежал, стремясь к благожелательной воде.

— Дуббен!

Но на свежие вдохи времени отпущено немного — вскоре его догнал свободный в действиях геврон, отважный автоматчик, и обозвал его дураком, а он его, про себя — молодцом.

— Дурак, — поправил нового повелителя автомата Примат.


— Дуббен! — еще раз выкрикнул Мак, замедляя шаги. Его тело, оно жило как бы отдельно от сознания, и действий было больше, чем мыслей. Он все видел и помнил. Видел, как руки его подняли автомат, а ноги принесли его сюда, а дыхание само врывалось в легкие и вырывалось со свистом наружу. Однако сознание не объяснило — чему так радуется ставший смертельным сегодняшней ночью враг.


Геврон пыхтел как паровоз, видимо спешил, боялся не успеть, хотя Примат и не собирался исчезать, а обернулся лишь только тогда, когда геврон усталым и скомканным шагом затопал по гулкому железу плавучего причала. Сомнений в поддержке воды нет, и даже в ее нежности, но все же нужно оторваться от ее множественных темных движений и взглянуть экс-счастливцу в глаза.