— Здесь окно, неправда ли? У тебя есть соседи напротив? Ты закрываешь ставни?

Весь оставшийся день в доме царила гнетущая тишина. Рафаэль забился в угол дивана в гостиной. Он «читал» ту единственную книгу, что взял с собой, книгу, испещренную выпуклыми значками. Я рискнула предложить ему включить телевизор, он лишь пожал плечами.

Катастрофа разразилась ближе к вечеру. Он захотел пойти в спальню один и разложить свою одежду. Он поднялся по лестнице нарочито неловко, опираясь руками о ступени, как маленький ребенок. Через несколько минут я услышала удар и крик. На лестничной площадке он сделал шаг в пустоту, и его нога проскочила в пролет между двух прутьев перил.

Я бросилась наверх. Он рухнул на мою кровать, я первый раз увидела, как он плачет.

— Я калека, — повторял он, — я чувствую себя здесь совсем потерянным. Поверь мне, Сара… За те два часа, что я пытался… Я все время думал об этом доме. Он очень сложный… Я калека. Ты прекрасно видишь, Сара, я приговорен всю жизнь прожить в одной банке.

Он плохо спал. Завтрак был таким унылым. Он захотел помочь убрать посуду и опрокинул бутылку. Я стыдилась того, что вырвала его из привычной среды. Я предложила ему вновь сложить сумку и проводила его на улицу Майе.

* * *

Все лето и начало осени я продолжала проводить вторую половину дня, все вечера и все выходные с Рафаэлем. Затем наступили холода, и я все чаще и чаще оставалась у него дома. Закончились неспешные прогулки с остановками на террасах кафе, с уличными спектаклями. Когда я возвращалась с работы после собраний немецких и французских студентов в квартиру Рафаэля, он ждал меня. Растворившись в музыке или тишине, затерянный в темноте. Все чаще и чаще он стал расспрашивать меня о том, как я провела день, с кем встречалась. Я старалась в свою очередь задавать ему как можно больше вопросов, пытаясь внушить, что и его рабочий день столь же наполнен. Он давал уклончивые ответы… «Все время одни и те же люди… А я, я все время повторяю одни и те же вещи… Я преподаю лишь жалкий начальный курс испанского… Они хотят усвоить всего несколько фраз, выучить несколько выражений для повседневного общения… Если бы ты знала, как много времени требуется, чтобы узнать что-то новое, чтобы прочесть небольшой текст… Посмотри на мой стол: новелла Кортасара, крошечная новелла, а такая кипа бумаги… Мы нищие, Сара, нищие».

Таким образом, мы оказались неразрывно связанными: он ждал, что я подарю ему внешний мир, жизнь и ее богатства. Я не знаю, осознавал ли он, что я тоже нищая, обездоленная, которая не может кричать о своей нищете. Я не могла отблагодарить его за нежданный подарок, что он мне преподнес: слишком жестоко было бы признаться, что меня мог любить только слепой. Я часто задумывалась, когда мы были рядом, о мифической паре: паралитик и слепец. Но паралитик не мог скрыть свою беду: он отдавал свои глаза, в то время как человек без глаз предоставлял ему свои руки. Это был равнозначный обмен. Но я никогда не смогла бы признаться Рафаэлю, что приобрела, находясь вместе с ним. Я никогда не расскажу ему о моем одиночестве, никогда не заставлю усомниться в моей миловидности, в которую он поверил, благодаря ошибке, что совершили кончики его пальцев, ласкам, что обманули его. Время от времени я даже уверяла себе, что он не ошибся, что я не обманула его, что он любит меня, потому что я заслужила эту любовь. Затем я вновь ловила насмешливые взгляды, сопровождавшие нашу пару. И мой страх затмевал все.

Глава вторая

Я не заметила, что что-то происходит. Я должна была увидеть, должна была понять. В тот самый первый раз Рафаэль остановился на улице, отпустил мою руку и, внезапно обернувшись, остался стоять неподвижно: казалось, он тщетно пытается «осмотреть» пространство вокруг. Смущенный вид мужчины с кейсом, огибающим нашу застывшую пару, удивление в глазах старушки, согнувшейся под тяжестью сумки с продуктами, «извините, мадам, месье». Рафаэль замолчал, затем повернулся, и мы продолжили прогулку. Я спросила его:

— Ты что-нибудь потерял?

— Нет… у меня сложилось впечатление, что нас кто-то преследует.

Далее мы шли и молчали.

Отвратительное настроение Рафаэля в тот день, когда мы отправились купить ему обновку к зиме: парку, кофту, кожа, шерсть, синтетические ткани, он пока еще не решил. Он попросил принести ему различные модели. Я описывала цвета, он исследовал форму, пуговицы, складки, находил и считал карманы, сравнивал застежки. Мы выбрали послеобеденное время, когда большие магазины практически пусты. Когда я рассматривала очередную модель, меня заметил коллега по работе и окликнул. Мне казалось, что я отошла от Рафаэли на несколько мгновений, чтобы переброситься парой дежурных фраз, однако когда я вернулась к прилавку, то увидела лишь продавщицу, развешивающую на плечики отложенную одежду. Она заверила меня, что Рафаэль ушел. Не поверив, я заглянула в примерочные кабинки. Рафаэль действительно исчез. Я обратилась к кассирше.

— Слепой? Нет. Мадам, я не обратила внимания…

Я бросилась к полицейскому, стоящему рядом с выходом:

— Вы не видели…

Он оглядел меня с головы до ног:

— Это ребенок? Он не умеет ориентироваться на улицах?

Мне стало стыдно. Я направилась, изводясь от беспокойства, в сторону улицы Майе. Мы взяли с собой лишь одну связку ключей, а на мои звонки в дверь никто не отвечал. Я вернулась к магазину «Бон Марше». Еще раз, и еще, и третий, по одному и тому же маршруту. Я зашла в кафе, расположенное рядом с его домом, набрала номер телефона. Он взял трубку. Отстраненный тон:

— Что? Не находила себе места? Я возвращался очень неспешно. Я решил немного прогуляться. В конце концов, Сара, я ведь как-то обходился без тебя раньше. У тебя не было ключей? Я действительно сожалею. — И затем, после молчания: — Ты была так увлечена беседой с этим господином.

Этим господином… Я уже успела позабыть о ничего не значащем обмене банальностями, что произошел меж рядов вешалок и на мгновение отвлек меня от примерки. Этот господин…

Я бросилась к дому Рафаэля, ворвалась в квартиру, сжала его в объятиях: я хотела вымолить прощение за эти навязанные ему минуты одинокого ожидания, я чувствовала себя безмерно виноватой.

* * *

«Сара, ты не должна больше плакать! Ну что я сделала такого, что Всемилостивый Господь наградил меня подобной сестрой? Я уверена, и мама будет обвинять меня в том, что я тебя довела. Ты хочешь пожаловаться, ну? Хочешь, чтобы тебя пожалели? Конечно, мама войдет в твое положение: «Дорогая Сарочка, нет-нет, это не твоя вина, перестань переживать»… и бла-бла-бла и бла-бла-бла! Но я тебе скажу, я скажу правду: это действительно твоя вина! Самая настоящая подлянка по отношению к родной сестре, которой я являюсь! Ты мне все обломала, ты все испортила! Это ты перепутала время, ты потеряла извещение, и именно из-за тебя я в этом году не смогу попасть в класс по фортепьяно. Ты знаешь, что я тебе скажу? У тебя что-то там съехало, там внутри! — и Джульетта уперлась пальцем в перчатке (мама специально купила обновку для конкурса) в мой лоб. — Хочешь знать правду? Ты, вне всякого сомнения, совершила какое-то страшное преступление в прошлой жизни, и теперь ты все время пытаешься себя в чем-нибудь обвинить. Когда ты не ноешь, что ты уродина, ты совершаешь глупости, чтобы тебя прощали. Как же меня это все достало, Всемилостивый Господь!»

Джульетта взывала к Всемилостивому Господу, а я рыдала. Мне лишь исполнилось девять лет, а ей уже было тринадцать. Мама так надеялась, что нас запишут в класс по фортепьяно в училище, что находилось в соседнем городе. Она посадила нас в поезд на вокзале городка, где мы жили; она не могла поехать с нами: четверо младших детей требовали непрерывного внимания. «Это так несложно — доехать до музыкальной школы, — она повторяла эту фразу с самого начала каникул. — Нам следует сесть на автобус, а он останавливается прямо напротив ворот училища».

Я хранила как талисман извещение о том, что мы допущены к экзамену. Я потеряла его в непрекращающемся беспорядке моей комнаты. Я не сказала об этом Джульетте; и она и я, мы обе, были уверены, что экзамен должен состояться в среду, 8 сентября, в четыре часа пополудню. Когда мы, разряженные, прибыли к школе, то увидели, что двор, утопающий в липах, пуст. Из окна раздавались звуки музыкального диктанта — этюд Черни. На дверях висело большое объявление. «Не четыре часа, а четырнадцать!» — взревела Джульетта и отвесила мне затрещину.

Она, конечно же, была права. Мама так стремилась избежать лишних трат и не оплачивать частные уроки музыки в этом году. А Джульетта так хорошо подготовилась! И потом она слишком взрослая, на следующий год ее могут уже не принять. Это моя вина, моя непростительная вина. Она осушила до дна свой гнев, я — свои слезы.

«Ты совершаешь глупости, чтобы тебя прощали… Преступление, совершенное в прошлой жизни…» Джульетта так думала.

* * *

После бегства из магазина Рафаэль никак не мог сконцентрироваться. Он то вставлял в магнитофон, то вынимал из него кассеты, которыми пользовался во время уроков испанского. Иногда он внезапно вскакивал и направлялся к входной двери и стоял там, как будто прислушиваясь к тому, что творилось на улице. Я не могла представить более абсурдного жеста, но он поднимал шторку, загораживающую стекло в двери, и пытался «оглядеть» двор. Все выдавало в нем озабоченную бдительность, должна ли я была сказать, что «вижу» это?

Ближе к вечеру, заметив, что напряжение не оставляет его, я наконец решилась задать вопрос:

— Ты кого-нибудь ждешь?

— Я, нет! — бросил он. Еще одно мгновение я оставалась совсем неприметной, совсем крошечной:

— Извини, у тебя такой удрученный вид, как будто ты чего-то боишься, как будто ждешь, что придет, не знаю что или не знаю кто.

Он встал. И зло крикнул:

— Сара, достаточно ясновидения! Может быть, это ты кого-нибудь ждешь?

Казалось, что гнев увеличивает его. Он покачивался на своих длинных ногах, держа руки чуть отодвинутыми от корпуса и сжатыми в кулаки. Он почти шипел, когда произнес:

— На прошлой неделе сюда явился некто. Какой-то тип. Он меня спросил, живешь ли ты здесь и если да, то когда вернешься.

Я приблизилась к Рафаэлю, пытаясь его успокоить.

— Почему ты мне ничего не сказал? Кто это был?

— Ты еще будешь спрашивать! Я был вежлив и спросил, не хочет ли он что-нибудь передать. Он ушел, не промолвив ни слова. Или даже…

— Даже?

— Он смеялся, ты понимаешь, смеялся так тихо, он потешался надо мной, он лишь добавил: «Я и не думал, что Сара живет здесь… Я увижу ее в другой раз».

Рафаэль с трудом выталкивал из себя слова. Они никак не могли слепиться в единое целое, фразы выходили какими-то вялыми, кургузыми, как будто он готовился к долгому невозможному объяснению.

Я не могла передать, какой ужас меня охватил, когда я смотрела на него, возвышающегося надо мной, обвиняющего. Его страх стал моим. Я помогла ему сесть. Я пыталась гладить его руки, вырывающиеся руки. Я не могла решиться: надо было спросить, как мог выглядеть таинственный посетитель… его возраст… его манеру поведения… Я даже не осмеливалась узнать, как звучал его голос. Я произносила банальности и затем ляпнула полную ерунду:

— Возможно, это был поставщик, который отчаялся застать меня на улице Ферранди?

— Ты издеваешься надо мной, ты тоже? Поставщик, называющий тебя просто Сара? Я кусала губы:

— Послушай, я сваляла дурака, наверное, это был коллега по работе или старинный знакомый, который увидел, как я вхожу в дом, и решил со мной поздороваться…

— Старинный знакомый! — Рафаэль поднял руки, оттолкнул меня в другой конец кушетки. — Старинный знакомый, который преследует нас на улицах, который ждет тебя на углу, когда ты выходишь из дома, который разыскивает тебя в отделе «Бон Марше» в то время, как эта дурацкая продавщица пытается всучить мне целую тонну курток! Ты попросила ее об этом, продавщицу, чтобы она задержала меня как можно дольше? Вы делали друг другу знаки глазами, перемигивались, ты намекнула ей, что хочешь встретиться с кем-то другим? Ты приложила палец к губам, чтобы она ничего не говорила мне, чтобы я ничего не понял?

Я не слышала продолжение. Я уже захлопнула входную дверь и бежала вдоль улицы Шерш-Миди, расталкивая хмурых прохожих.

* * *

Когда я поняла, что Мина прекратила мне писать, я превратилась на долгие недели в автомат из ваты. Я была здесь. Моя школьная жизнь шла своим чередом. Люди слышали мой голос, видели мои движения. Но я была белой, абсолютно белой. Внутри меня кровь уснула. Тепло испарилось. Я прислушивалась, как незнакомка, находящаяся во мне, отвечает (полная моя копия) на вопросы, что мне задают. Робот из ваты, двигающийся куда-то, зачем-то, совершенно бесцельно и бессмысленно.